Девятнадцатого апреля в британских газетах появилась статья под заголовком «Талантище». В ней говорилось о человеке-оркестре: за спиной у него был барабан, у рта – гармоника, в руках – гитара, и еще у него было много инструментов. Если верить статье, однажды он записал себя на пленку и отправил запись по адресу Apple Music, Бейкер-стрит 94, Лондон. «Теперь у этого человека бентли!» – кричит статья. Этот рекламный материал придумал Маккартни: сказывалась его вера в то, что любой способен делать то же, что и он, если только захочет. Пол сделался, по сути, креативным директором The Beatles: он постоянно выдумывал новые планы, как бы внушить группе восторг и энтузиазм, как перед отъездом в Гамбург. Прохладный прием, который получил Magical Mystery Tour, не поколебал уверенность Пола, что решительно во всем их ждет успех, главное – постараться. Его деловитость отдавала лихорадочностью. Он словно боялся, что, если работа наскучит Джону, он попросту сдастся.
Как только Пол вернулся из Индии, он немедленно взялся за разработку Apple. Работа была вынужденная. Договор The Beatles с компанией Эпстина NEMS от 1962 года истек в сентябре 1967-го, и, пока группа рассматривала разные варианты, они пустили дело на самотек (тогда они еще не знали, что NEMS по-прежнему имела право на четвертую долю их прибыли). Теперь же они приняли решение, что сами будут управлять Apple: воплотят в жизнь утопический замысел компании, которой управляют творческие люди и которая помогает любому, кто желает творить. Нила Аспиналла, квалифицированного бухгалтера, пригласили на пост финансового директора, Дерека Тейлора сделали пресс-секретарем. Под эгидой Apple Corps быстро разрослась сеть дочерних компаний: Apple Records, Apple Electronics (под началом кудесника Алекса), Apple Music Publishing, Apple Tailoring, Apple Films. Делом в основном горели Пол и Джон. Ринго был на что угодно согласен, но Джордж, вернувшийся из длительного пребывания в Индии, с недоверием относился к этой корпоративной гидре (впрочем, он согласился работать с Apple Records). Джон хотя и проявлял энтузиазм, собственно бизнесом почти не занимался. «Довольно долгое время именно Пол был истинным лицом Apple, – вспоминал Питер Браун, близкий к The Beatles. – Приходил каждый день… Строительство офисов, дизайн помещений – все это проходило через Пола».
В середине мая Пол и Джон отправились в Нью-Йорк, представлять Apple Records американским медиа – отправились без Ринго и Джорджа, одни. Два дня они общаются с прессой, появляются на шоу «Сегодня вечером». Перед журналистами Пол ведет себя необычно тихо, и на большинство вопросов отвечает Джон. Вероятно, Маккартни чувствует, что они взялись за дело, которое им не по зубам: впоследствии он будет вспоминать, что тогда очень нервничал. Джон между тем говорит прямо, шутит саркастично, почти грубо и даже притворяться не думает, что хоть что-то понимает. На вопрос о планах на будущее он отвечает так: «А мы не строим планов… Мы толком ничего не продумываем… Нет менеджера – нет планирования». Пол смеется и добавляет: «Сплошной хаос». На общем интервью с актером Ларри Кейном они чрезвычайно беспечны и толком ничего не могут сформулировать. «У нас будут пластинки, фильмы и… как его? Производство?» – говорит Джон. Пол добавляет: «У нас есть друг, электроникой занимается [Алексис Мардас]. Он грек – такие нереальные штуки изобретает! Так что – да, это будет нечто».
«Хаосом» назвал Apple и Джордж Харрисон несколько лет спустя. Он сказал: «Вообще это было просто безумство Джона и Пола: они в своем самомнении подумали, а не сбежать ли им и не натворить ли дел». Джон и Пол «сбежали» друг с другом в Нью-Йорк – проверить, ладят ли они по-прежнему. Тогдашние их появления на публике показывают, что они по-прежнему на одной волне. Пол хихикает над шутками Джона, подкалывает его и юморит. Стоило Ларри Кейну спросить их о чем-нибудь, Джон тут же бросается на его защиту – так же, как Пол бросился на защиту Джона два года назад. На вопросы о политике – о войне во Вьетнаме, студенческих забастовках, движении за гражданские права, убийстве Мартина Лютера Кинга – они отвечают невнятно, словно почти ничего об этом не слышали. Джон и Пол все еще верили в те времена, что вместе они неуязвимы, несмотря на то что подспудно уже задавались вопросом, в правильном ли направлении они движутся как группа, как партнеры по бизнесу, как друзья.
Во время пресс-конференции в отеле «Американа» Пол разглядел знакомое лицо в толпе: это была американка-фотограф по имени Линда. Впервые они встретились примерно год назад в лондонском клубе, а затем увиделись снова у Брайана Эпстина, на пресс-презентации Sgt. Pepper: Линда была одной из приглашенных фотографов. Сохранились снимки, на которых Линда, присев на колени, фотографирует Пола, а тот развалился в кресле у камина, попивает шампанское и изрекает сентенции.
Линда Истман родилась в 1941 году, она почти на год старше Пола. Ее матери Луизе достался по наследству универсальный магазин, отец ее Ли Эпштейн был успешным юристом в области авторского права, специализирующимся на изобразительном искусстве и индустрии развлечений. Сам он родился в семье евреев – иммигрантов из России, в 1933 году окончил Гарвард и сменил фамилию на Истман. Линда воспитывалась в Скарсдейле, зажиточном городке в округе Уэстчестер, штат Нью-Йорк, и в семье почитали искусство. Дома Истманов в Уэстчестера и Ист-Хэмптоне были полны картин Матисса и Пикассо, а также работ современных художников, таких как Виллем де Кунинг, Роберт Раушенберг и Марк Ротко, все – клиенты отца Линды. В двадцать лет она внезапно потеряла мать: Луиза погибла в авиакатастрофе.
Линда получила промежуточную степень по изобразительному искусству в Колледже Вермонта, а затем поступила в Аризонский университет, где изучала историю искусств. В университете она встретила первого мужа, в двадцать один год родила дочь Хезер и бросила учебу, чтобы заботиться о ребенке. Брак не сложился: муж Линды страдал от психического расстройства и впоследствии совершил суицид. В 1965 году она вместе с Хезер вернулась в Нью-Йорк, устроилась секретаршей в журнал Town and Country и начала строить карьеру фотографа. Она снимала рок-звезд: ей нравилась эта сфера.
Профессиональный успех Линды неизменно объясняют привлекательностью и тягой к случайным половым связям. В этом нарративе много мизогинии. Линда была красива и уверенно вела себя в сексуальной сфере (в выпускном альбоме среди ее прозвищ фигурирует «гроза парней»). Сексуальные связи действительно сопровождали ее становление в рок-сфере, однако причина ее успеха не в них, а в том, что она была прекрасным фотографом. Об этом красноречиво свидетельствуют ее работы: фотографии The Rolling Stones, Дженис Джоплин, Ареты Франклин и многих других исполнителей. В 1968 году, примерно в то время, когда они с Полом Маккартни познакомились, снимок Эрика Клэптона в ее исполнении появился на обложке Rolling Stone – впервые этого добилась фотограф-женщина.
Полу, который и сам был сексуально раскован, нравилось, что Линда очень опытна. Несмотря на стабильные отношения с Джейн, в то время он встречался с многими женщинами, и, вероятно, справедливо будет сказать, что Линда была одной из них. Однако в тот нью-йоркский уик-энд между ними вспыхнуло нечто большее, чем мимолетное влечение. Линда работала: сидела на пресс-конференции. После того как мероприятие закончилось, Пол попросил ее телефон, и она набросала его на обороте банковского чека. Когда она вернулась домой, на автоответчике уже было сообщение: Пол и Джон возвращаются в Британию уже завтра, так что времени на свидание нет, зато, быть может, она захочет присоединиться к нему в лимузине по дороге в аэропорт? Так Линда и оказалась в одной машине с Полом, Джоном, кудесником Алексом и юристом Натом Вайссом. Последний быстро почуял, что перед ним не просто новая подружка Маккартни: «Пол на глазах изменился: его нахальство, которое он носил как броню, вдруг пропало, и на мгновение он стал похож на человека». Если уж Вайсс это почуял, то Джон и подавно. За час, который он провел в замкнутом пространстве в обществе Пола и этой женщины, ему наверняка стало ясно, что перед ним не очередная интрижка. Так уик-энд, который они рассчитывали посвятить друг другу, закончился тем, что внимание Пола перекинулось на постороннего. Впрочем, Джону было грех жаловаться. Его внимание тоже обратилось к другой.
В 1970‐х годах, рассказывая историю отношений, Джон Леннон и Йоко Оно описывали встречу на излете 1966 года как любовь с первого взгляда. Подобная мифологизация отношений естественна для влюбленных, к тому же у Джона и Йоко были на то конкретные причины. Йоко хотела разоблачить неутихающие слухи, будто она стала встречаться с Джоном лишь для того, чтобы добиться большего в собственной карьере. Джон же хотел доказать всему миру, что любовь к Йоко побудила его отдалиться от Маккартни, а не наоборот.
Йоко Оно на семь лет старше Джона Леннона. Она родилась в 1933 году и выросла в Токио. Семья ее матери владела одним из крупнейших финансовых конгломератов в Японии, отец был банкиром. В родительском доме содержался штат из тридцати слуг. Йоко посещала эксклюзивные школы, изучала восточную и западную литературную, философскую и музыкальные традиции. В университете она стала первой женщиной-студентом на философском отделении, однако бросила учебу после двух семестров. С раннего детства ей были противны системы и институции; как-то она сказала, что «не верит в коллективизм». Однокашник Йоко вспоминал: «Она была довольна лишь тогда, когда к ней относились как к королеве». Однажды банк, в котором работал отец, перевел его на пост в Нью-Йорке, и Оно переехали в Скарсдейл, городок, где выросла Линда Истман. Оно поступила в местный колледж им. Сары Лоуренс, где училась музыке и изящным искусствам. Один из преподавателей рассказывал, что Йоко все внимание отдавала занятиям и всегда ходила напряженной: «Мы ни разу не видели ее беспечной».
Оно не нравилось в колледже: «Мне казалось, что это еще одна система, с которой приходится спорить». В итоге она взбунтовалась сразу против двух институтов – против колледжа и против семьи: бросила учебу и наперекор родителям уехала жить на Манхэттен. Там она вышла замуж за Тоси Итиянаги, студента Джульярдской школы, глубоко погруженного в авангардную музыку Нью-Йорка. Оно и Итиянаги подружились с композиторами Джоном Кейджем и Ле Монте Янгом (последний оказал влияние на The Velvet Underground). В обветшалом лофте в Сохо Оно устроила серию концертов и перформансов, которые посещали сотни столичных художников и музыкантов. Вскоре она прославилась перформативным искусством. В 1961 году она дала концерт в зале Вайля Карнеги-холла. На сцену вышли двадцать человек, музыканты и художники, и все они занимались разными вещами: ели, били посуду, швырялись обрывками газет. Через определенный интервал кто-то за сценой спускал в унитазе воду. В конце перформанса Йоко издавала разнообразные звуки, очень громкие, благодаря усилителю: «Вздохи, ахи, рвотные позывы, крики – множество звуков боли и удовольствия, которые перемежали слова на несуществующем языке». Прочие художники, участвовавшие в перформансе, состояли в коллективе, который получил название «Флюксус». Оно поддерживала связи с ними, но непосредственно в нем не участвовала.
В 1962 году она вернулась в Японию и снова занялась авангардом. Она развелась с мужем и сочеталась браком с американским арт-промоутером Тони Коксом, в 1963 году у них родилась дочь. Брак быстро распался, однако Кокс и Оно продолжили сотрудничать. Сначала в Токио и Киото, а затем и в Нью-Йорке Йоко Оно явила зрителю самые известные произведения концептуального искусства. Так, во время исполнения композиции «Отрежь кусок» она садилась на пол и приглашала людей из зрительного зала подняться на сцену и отрезать кусок от ее одежды большими ножницами. Ее перформансы были непредсказуемы, отличались драматизмом и затрагивали темы доминирования, уязвимости, мизогинии и взаимоотношений Японии и Запада (когда Оно была девочкой, ее семья бежала из Токио от американских бомбардировок).
В 1966 году Оно отправилась в Лондон на художественный симпозиум и решила остаться. Они с Коксом выпустили арт-фильм под названием «Задницы»: он демонстрировал пятые точки мировых знаменитостей и простых граждан. Британский совет киноцензуры запретил его к показу, и тем немедленно расположил к Йоко лондонских художников. Своей встрече Йоко Оно и Джон Леннон отчасти обязаны Полу Маккартни: Оно попросила у него ноты для книжного проекта, а тот посоветовал ей поговорить с Джоном. Оно в то время проводила выставку в галерее «Индика», прибежище авангардных идей, которое держали друзья Пола. Их с Ленноном представил друг другу Джон Данбар, приятель The Beatles: предполагалось, что Леннон может финансировать ее работу (и Джон, и Пол покровительствовали художникам андерграунда).
Оно много высмеивают за то, что на момент встречи она не знала, кто такой Джон Леннон. Буквально в это сложно поверить, однако если Оно имела в виду, что в то время не знала и не интересовалась The Beatles, это вполне вероятно. Ее творчество и карьера отчасти и определялись тем, чтобы не иметь ничего общего с мейнстримом. Ей было тридцать три года, она – зрелая художница, слишком взрослая для битломании.
Данбар и Оно провели Джона Леннона по выставке. Один экспонат представлял собой яблоко на пьедестале. Леннон взял яблоко и надкусил его. Другой состоял из лестницы, по которой можно было взобраться. Под потолком висело увеличительное стекло, а на потолке была приклеена бумажка с одним-единственным маленьким словом: «Да». Леннону это страшно понравилось. Можно вообразить себе, как он взбирается по лестнице: беспокоится, переживает, что не поймет смысла, снова сядет в лужу, как в тот раз, когда неправильно произнес фамилию Ницше, – опять опозорится перед друзьями Пола. В дальнейшем он будет говорить: «Какое облегчение – подняться по лестнице, взглянуть в увеличительное стекло, а там написано не „нет“ и не „пошел ты“». «Да» – то было не заумное авангардистское высказывание, то было по-детски незамутненное впечатление, каково быть живым. Еще один экспонат состоял в том, что нужно было забить гвоздь в доску. Леннон спросил Оно, можно ли ему попробовать, и та ответила, что можно, но только за пять шиллингов. Леннон сказал, что даст ей воображаемые пять шиллингов и забьет воображаемый гвоздь. «Тут глаза наши встретились, и она поняла, и я понял: больше не было дороги назад».
Хотя не вполне. Трудно сказать, какие именно чувства Леннон испытывал к Йоко те семнадцать месяцев, который прошли между этой встречей и 1968 годом, когда они стали партнерами. Ясно только, что меж ними не вспыхнуло бурного романа, и едва ли чувства Джона Леннона к ней были особенно сильны. Без сомнения, они дружили. Как-то раз она приходила в Кенвуд на обед, который устраивала Синтия (остальные гости были членами голландского арт-коллектива «Шут», которые сотрудничали с The Beatles в психоделических проектах). Леннон спонсировал одну ее выставку. После открытия он пригласил ее послушать сессию «Эбби-роуд», а потом глупо и беспорядочно попытался соблазнить ее. Йоко вместе с Джоном отвезли на некую лондонскую квартиру. Когда они вошли, Нил Аспиналл разобрал постель. Оно извинилась и ушла. Если она и хотела отношений с Ленноном, то лишь таких, в которых они будут равными. Йоко рассказывала, что в начале 1968 года Леннон писал ей письма, хотя и ни разу не получал ответа (он адресовал их на ее лондонскую квартиру, а она на время уехала в Париж). В Ришикеше он с нетерпением ждал ее открыток – впрочем, вернувшись домой, не стал сразу искать встречи с ней. Только через три недели он сделал шаг – за семь дней до поездки в Нью-Йорк с Полом.
Теперь уж он действовал серьезно. Отказался брать Синтию с собой в Америку и предложил вместо этого поехать с друзьями в отпуск в Грецию. Он фактически перестал разговаривать с женой. Синтия вспоминает, как прощалась с ним перед отъездом, а он лежал на кровати, уставившись в пустоту: «сказал „пока“ и даже не повернул головы». Джон позвал к себе в гости Пита Шоттона. Шоттон снова нашел его разбитым: Джон глотал таблетки и заливался слезами. Как-то вечером они смотрели телевизор, и вдруг Джон спросил, можно ли пригласить женщину. Пит спросил, кого, а услышав ответ, удивился: «Так она что, тебе нравится?» Джон ответил: «А я сам не знаю толком. Но что-то в ней такое есть… Я хочу узнать ее получше».
Джон позвонил Йоко в Лондон, и та поехала в Кенвуд на такси (Джон вышел к воротам и расплатился с водителем). Они поднялись к нему в домашнюю студию звукозаписи, поиграли с магнитофонами и послушали его экспериментальную электронную музыку. Тогда Йоко предложила, не записать ли им тоже что-нибудь, – так они и сделали. Джон рассказывал впоследствии: «Была полночь… А на рассвете мы занялись любовью. Это было прекрасно». Когда Синтия вернулась из Греции и вошла в дом, там было удивительно тихо. Джулиана отправили восвояси вместе с домработницей. Синтия ходила из комнаты в комнату, пока не остановилась в дальней гостиной. Там сидели рядышком Джон и Йоко – в одинаковых банных халатах. «А, здравствуй», – равнодушно сказал Джон. Наверху, у двери гостевой спальни, валялась пара женских тапочек…
Синтия обратилась в бегство. Вернулась она только через несколько дней, и за этим последовал краткий период примирения. Джон уверял, что ничего серьезного не случилось. Однако вскоре он снова стал холоден и закрыт.
Синтия твердо поняла, что всему наступил конец. Она взяла Джулиана и вместе с матерью улетела в Италию. Как только за ними закрылась дверь, Йоко оставила дочь Кёко с Коксом и переехала в Кенвуд – к Джону. Вдвоем они тут же начали работать над совместными проектами: домашними фильмами, экспериментальными скульптурами и концептуальным искусством. Через некоторое время Джон и Йоко покинули Кенвуд, чтобы Синтия могла вернуться туда, и Джон подал иск на развод. Синтия подала ответный иск. Состоялась неловкая встреча в Кенвуде – в присутствии Йоко и матери Синтии, которая чуть не бросилась на Джона с кулаками.
Когда о новых отношениях Леннона прознала пресса, начался фурор: кто она, эта загадочная восточная женщина, к которой Джон Леннон ушел от жены? Спасаясь от журналистов, Джон и Йоко несколько раз меняли квартиры. Первое убежище нашли у Пола в доме, на Кавендиш-авеню. «Пол, по обыкновению, старался быть любезен и не осуждать странный выбор Джона, – говорил Питер Браун (такое отношение к Йоко, весьма нелестное, было, по-видимому, обычным делом среди друзей и коллег Леннона). – Увы, Йоко была человеком не самым сердечным: даже не поблагодарила Пола за все, что он сделал для них».
Среди такой-то рабочей и частной неразберихи и началась работа над новым альбомом. Несмотря на бурю в личной жизни, а может, и благодаря ей, Джон Леннон снова был в ударе: в нем бурила кипучая, маниакальная энергия. За его жизнью следил весь мир. Наконец-то он снова – протагонист в череде драматических событий, окружавших The Beatles. Наконец-то его видят.
Тридцатого мая The Beatles собрались на Эбби-роуд – начинать запись новый пластинки. Джефф Эмерик, игравший ведущую роль в создании того, что позже назвали White Album, почувствовал, что в отношениях Пола и Джона возник новый оттенок. Джон вел себя сердито, Пол – уклончиво. Как и в случае с пятью предыдущими альбомами, первой взяли в работу композицию Леннона. В песне Revolution Джон попытался передать бурную политическую обстановку того момента. Несмотря на то, как невнятно он рассуждал об американской молодежи и движении за гражданские права, когда у него об этом спрашивали в Нью-Йорке, он написал очень красноречивую песню – вероятно, самое прямолинейное политическое высказывание в тогдашней карьере The Beatles. Леннон понемногу начинал видеть в себе вдохновителя протестов, которые вспыхивали в Беркли, Нью-Йорке и Париже. Он, впрочем, так и не знал, какую именно лидерскую роль хочет на себя принять: все никак не мог определиться, оставить в тексте о насильственных протестах count me in или count me out («меня зови» или «меня не зови»). В итоге он спел и то и другое: count me out – in («зови и не зови»).
Джон погонял товарищей: The Beatles начали работать после полудня и закончили глубокой ночью. За десять часов записали восемнадцать дублей. Под конец одного из последних Джон пустил друзей в свободный джем, к которому присоединили помехи и фидбек. Весь день в студии сидела Йоко – прямо рядом с Ленноном. Такого еще не бывало. The Beatles никогда не приводили в студию романтических партнеров. «Она просто взяла и подселилась», – говорил впоследствии Джордж. «Мы делали вид, что все путем, и [о присутствии Йоко] не говорили, – добавлял Ринго, – но про себя беспокоились и иногда шептались по углам». Один звукорежиссер припоминает, что через несколько недель после начала работы Пол и Джон поссорились: «Пол буквально рвал и метал, кричал, что Джон безрассудный, что ведет себя как ребенок и что всю группу саботирует».
Трудно сказать в точности, что именно Пол тогда сказал Джону. Вряд ли он просто жаловался на присутствие Оно, которую старался привечать. «Пол очень мил со мной», – записала она на диктофон в июне 1968 года. Однако не вызывает сомнений, что присутствие Йоко в студии было группе во вред. Быть может, Джон желал ее присутствия, потому что был влюблен и уже чувствовал, что без нее не может. Однако помимо этого он совершал то, что семейные терапевты называют «триангуляцией»: это явление, при котором в динамику отношений двух людей вовлекается кто-то третий. Возможно, Джон вольно или невольно пытался заставить Пола чувствовать себя неуютно, хотел показать ему, что легко может разорвать их партнерство и сам, до того, как Пол бросит его. Подозреваю, что Пол со своей стороны испытывал двоякие чувства относительно расставания Джона и его нового романа. С одной стороны, ему казалось, будто Джон с помощью Йоко хочет внести разлад в их отношения и тем самым ставит под угрозу всю группу. С другой же стороны, он видел, что Джон как никогда заряжен творческой энергией. В Get Back, обсуждая с другими поведение Джона и Йоко, Пол говорит: «Они, конечно, переходят всякие границы, но Джон вообще всегда такой, да и Йоко, наверное, тоже. Вот они и нашли друг друга». Иметь в группе умеренного, приветливого и не строптивого Джона Леннона – для The Beatles это было все равно что не иметь никакого. Джон Леннон процветал в условиях хаоса, и, быть может, именно такой хаос ему тогда был нужен.
Пол в то время тоже переживал перемены. Двадцатого июня, примерно через три недели после начала работы, он на семь дней уехал в Лос-Анджелес – сводить Apple Records с Capitol, американским лейблом The Beatles, который должен был остаться их дистрибьютором. Он обратился к директорам по продажам с триумфальной речью, а те ловили каждое его слово, требовали фотографии и автографы. Покончив с деловой частью, Пол удалился в бунгало на территории отеля «Беверли Хиллз»: все выходные он скакал между номерами двух молодых женщин, с которыми заранее договорился. Беспорядочными связями отличались все битлы, за некоторым исключением Ринго Старра. Пола отличали от его товарищей и количество связей, и внимание к логистическим деталям: он подходил к вопросу основательно. Последняя его авантюра, впрочем, кончилась, когда на сцене появилась третья женщина – Линда Истман.
Пол заранее сообщил Линде, что поселится в «Беверли Хиллз»: если ей вдруг придет идея прокатиться до Западного побережья (он нарочно не говорил всерьез), пускай заглядывает в гости. Том Бромвелл, сотрудник Apple, который сопровождал Пола в путешествии, вспоминает: «Как только вошла Линда – все другие девушки были забыты. Пола влекло к ней, и рядом с ней он был совершенно расслаблен. Никогда его не видел таким».
Следующие несколько дней Пол и Линда провели вместе. Присоединившись к небольшой группе, они отправились на яхте на остров Санта-Каталина: на яхте они загорали, курили травку и ныряли с бортов в голубую, кристально-чистую морскую воду. На следующий день, когда Маккартни с командой отправились в аэропорт, Пол и Линда приросли друг к другу, «как сиамские близнецы». И все-таки Пол улетел в Лондон, Линда – в Нью-Йорк. Они не поклялись друг другу и не потребовали клятв. Официально Пол был по-прежнему помолвлен с Джейн Эшер, которая в это время выступала в Оксфорде. В Лондоне у него была другая девушка, Франси Шварц. Когда Джейн вернулась из Оксфорда и вошла в дом на Кавендиш-сквер, она застала Пола в постели с Франси. Это стало для нее последней каплей: в следующем ТВ-интервью она объявила, что разрывает отношения с ним. «Пол был просто раздавлен, – говорил сотрудник Apple Алистер Тейлор. – Впервые я видел его в таком смятении: он даже говорить не мог. Он был совсем выбит из колеи». То, как чувствовала себя Джейн, друзей Пола, видимо, не заботило. Что касается самого Маккартни, то в шаткий период измен и эмоциональной неразберихи он написал песню о ясной цели впереди.
Вскоре по возвращении из Калифорнии Пол отправился в Кенвуд. Он ездил туда бесчисленное множество раз, однако целью его всегда было повидаться с Джоном. Теперь же Джон квартировал у Пола, а в Кенвуд он ехал в гости к Синтии и Джулиану. Синтия была фактически разлучена с коллективной семьей битлов. «Я думал тогда, что нельзя же вдруг делать [Синтию и Джулиана] персонами нон грата и выбрасывать их из моей жизни», – вспоминал Пол впоследствии. Мало в те времена было людей, у которых имелся бы столь богатый выбор, к кому поехать на выходные, и которые были бы столь же нарасхват, как Пол Маккартни. Однако на сей раз он поступил по совести: отложил все планы, сел в свой «астон-мартин» и поехал в Уэйбридж. Подарил Синтии красную розу. «Я почувствовала, что любима, важна хоть кому-то, – пишет Синтия в мемуарах. – Надоело чувствовать себя ненужной и брошенной». Переживал Маккартни и за Джулиана: тому было всего пять лет, и ему наверняка приходилось несладко. Пол был Джулиану что дядя; в 2002 году тот сказал: «Мы с Полом часто проводили время вместе – чаще, чем с папой. Крепко дружили». По дороге в Кенвуд Пол начал напевать за рулем: первые две нотки звучали как вздох, как объятия – «Привет, Джулс».
Сегодня мы так хорошо знаем песню Hey Jude, что трудно посмотреть на нее свежим взглядом. Hey Jude начинается с фундаментального элемента, из которого состоят сочувствие и сострадание: один человек протягивает руку другому. Заканчивается она счастливым растворением личного начала в начале коллективном. Сегодня мы привыкли ассоциировать Hey Jude c самым незамысловатым проявлением коллективного: ее обычно с самозабвением горланят на стадионах. Однако, хотя Hey Jude и заканчивается громоподобным хором, начинается она с личного и интимного. Именно переход от одного к другому делает ее столь великолепной – и столь трогательной.
Маккартни дописал песню в первые дни после возвращения из Кенвуда. Вместо «Джулс» теперь в ней значился «Джуд»: Пол не хотел привлекать лишнего внимания к источнику вдохновения. Hey Jude – не просто песня для ребенка. Она представляет собой нечто удивительное, почти уникальное в поп-музыке: это песня, которую певец-мужчина поет близкому другу. Я говорю «почти», потому что существует и предшественница – She Loves You, которую также сочинил (или, во всяком случае, инициировал) Пол Маккартни. Hey Jude – это сиквел к She Loves You, только взрослый, бывалый, «израненный». В музыкальной комнате наверху, где стояло его любимое пианино, Пол сыграл Джону новую песню. Джон вместе с Йоко стояли у него за спиной. Когда Пол дошел до строки «Движение, в котором ты нуждаешься, – у тебя на плече», – он сказал Джону, что это место еще перепишет. «Да не перепишешь ведь. Это лучшая строчка в песне», – ответил Джон. Он дал Полу понять, что слова эти правильны – вернее, неправильны до идеальности.
Двенадцать лет спустя Джон Леннон сказал: «Если задуматься… Только-только появилась Йоко. „Эй, Джуд“ – это Пол говорит: „Эй, Джон“. Знаю, знаю, послушать меня – так покажется, что я один из тех фанатов, которые вечно читают между строк и вычитывают всякие небылицы. Но все равно: можно смотреть на нее как на песню для меня». Действительно, можно – и так мы и делаем. Хотя, конечно, песня не только про Джона. Пол обращается не только к лучшему другу, но и к самому себе. Вот что Пол говорит Джону, когда тот прикладывает к нему свою теорию. А Джон отвечает: «Понял! Мы оба переживаем одни и те же чувства: мы все переживаем те же самые чувства. Кто бы ни поддерживал нас в пути, проделывает путь с нами: так уж устроен мир».
Леннон говорил: «Hey Jude чертовски хорошо написана, и я к ее тексту не добавил ни слова». Джон обожал Hey Jude и хвалил ее как песню Пола. В 1970‐х, отвечая на вопросы о песнях Маккартни, он часто задирал нос. Если и хвалил за что-то, подчеркивал и преувеличивал свое участие в них: так происходило с Eleanor Rigby. А с Hey Jude он забывал про всякую критику, на похвалу не скупился – называл ее «одним из шедевров Пола» – и от участия в ее создании охотно открещивался. О Hey Jude Джон рассказывал только одну историю – как убедил Пола, что песня закончена.
Джон Леннон не зря хвалил текст: каждая фраза в нем словно исполнена внутреннего света и производит неизгладимое впечатление. Песня одновременно и личная, и общая: любой может узнать в ней себя. Строка «Ждешь, с кем бы тебе выступить» напоминает о первой встрече Джона и Пола, и в то же время в ней легко прочесть мечту отыскать человека, с которым почувствуешь себя живым. Слова формируют музыку, а музыка формирует слова: за трехчастным битом на re-mem-ber следует другой на the minute, немного отличающийся от первого. Слова очень приятно петь, и повсюду мы встречаем фирменную внутреннюю рифму Маккартни: fool и cool, pain и refrain. Hey Jude призывает нас позволить другим любить себя и принять себя такими, какие мы есть. Меня всегда трогает прямолинейное обещание, заключенное в этих словах: «Ты сможешь». В 1966 году, отвечая на вопрос журналиста, что он думает по поводу своей репутации «битла-циника», Леннон сказал: «Я циник в том, что касается общества, политики, газет, правительства. Но в том, что касается жизни, любви, доброты, смерти, – я совсем не циник». Самая амбициозная его цель всегда была писать искренне, от сердца, при этом не слащаво и не искусственно. И Пол делил с ним эту цель. Прежде чем начать запись Hey Jude, Маккартни изменил одну строку: вместо «Она тебя нашла, так иди и будь с ней!» записал «Ты ее нашел…». Избавился от иронии и парадокса.
Джон и Пол сошлись на том, что из Hey Jude надо делать сингл. Получился бы прекрасный способ поставить точку в частном и публичном скандале, омрачившем это лето. Во внешнем мире лето прошлое, Лето Любви, закончилось протестами, забастовками и политическими убийствами – в первую очередь убийством Мартина Лютера Кинга. The Beatles, которые теперь нешуточно относились к роли «мирового шамана», почуяли возможность поднять людям настроение. Внутренние противоречия в группе – жутковато-точное отражение перестановок, переделок и перемен, охвативших планету. Сессии записи White Album, над которым работали уже два месяца, разительно отличались от легкой, приятной кутерьмы вокруг Revolver; Джон и Пол работали уже не так тесно, как во времена Pepper. Нельзя сказать, конечно, что в группе началась дисфункция: они записали множество новых песен – однако работать стало ощутимо сложнее, и чаще вспыхивали разногласия (за четыре дня до выпуска Hey Jude Ринго встал и ушел).
Прежде чем ехать записывать сингл на Trident Studios (хотели использовать восьмиканальную запись), The Beatles потратили пару дней на то, чтобы отрепетировать ее на Эбби-роуд. Несколько эпизодов репетиций попали на камеру и вошли в короткий документальный фильм. На кадрах видно, что, несмотря на все треволнения, Пол и Джон по-прежнему умеют вместе войти в песню и счастливо затеряться в ней. Основной трек записали вживую в Trident. Для промовидео, которое показали по ТВ, группа играла под фонограмму перед зрителями из приглашенных фанатов. Другую группу отвлекло бы их присутствие, а The Beatles оно только разгорячило: живо им напомнило, почему они так любят выступать перед небольшой аудиторией. На репетициях среди финальных поправок решили отказаться от вступления и вначале оставить голос Пола без аккомпанемента. На видео он снят крупным планом – смотрит прямо на зрителя. Его вокал записан, так что кажется, что он сидит очень близко: к тому же он поет в самой богатой части своего регистра, да так нежно, словно передает нам воспоминания о материнской ласке. Большинство людей, которые знали Пола или встречали его в тот период жизни, находили его человеком любезным и внимательным, хотя и нагловатым, а вот нежным его не называл никто: зачастую он бывал и холодным, и отстраненным. А в Hey Jude он так и светится любовью. Центральным инструментом в Hey Jude, как и в большинстве песен Маккартни в поздние годы The Beatles, является пианино. Для Пола пианино воплощало семью, друзей, развеселые песни в тесном пабе. Первое живое исполнение Hey Jude на публике состоялось через три недели после того, как песня была закончена, однако запись еще не состоялась: Пол и Дерек Тейлор отправились на машине в Йоркшир и спонтанно заехали в деревушку Харрольд в Бедфордшире. Там нашелся паб, в пабе – пианино, и Пол сыграл для всех присутствующих новую песню. Один из самых эффектных элементов в студийной записи Hey Jude – бэк-вокал Леннона. Его голос, более высокий, добавляет тонкого колорита лид-вокалу Пола, не соревнуясь при этом за внимание. Его исполнение трогательно-хрупкое. Как и в If I Fell, они исполняют замысловатый гармонический танец: Джон опускается ниже мелодии Пола, а потом подскакивает выше нее, иногда проделывая это в одной фразе. Он подпевает не на каждой строчке, но выбирает определенные моменты – самые важные. Лишь в последнем куплете песня превращается в полноценный дуэт, декламируя универсальные темы: лишь тогда мы полностью становимся собой, когда полностью открывается другому. Кажется, что Маккартни призывает на помощь всех своих муз. В Hey Jude сходятся вместе Бах (он слышен в нисходящей басовой линии на контрапункте бриджу: anytime you feel the pain…), ду-воп (слышится эхо Save the Last Dance for Me группы The Drifters); Бродвей (песня напоминает такую классику, как Somewhere over the Rainbow, которая тоже называется по первой строчке), англиканскую церковную музыку (первые аккорды напоминают литургическое сочинение Te Deum Джона Айрленда – гимн, который Маккартни, возможно, исполнял в церковном хоре) и чернокожий госпел (в финале хор разрешается в плагальную, или церковную, каденцию, а Маккартни горячо вещает на ее фоне).
Мелодия Hey Jude ведет нас в неожиданные места, которые порой кажутся неизбежными. В первых строках певец внезапно «подпрыгивает» на слове song, как будто заметил птичку. Нота отсутствует в аккорде: это неправильно и одновременно правильнее не придумаешь. Мелодия немного на ней задерживается, затем грациозно спускается вниз, а затем взлетает еще выше: Remember, to let her into your heart (в следующем куплете – under your skin). Адресован ли совет мальчику, который однажды станет мужчиной, или другу, или самому себе, или им всем – Hey Jude просит нас рискнуть и побыть уязвимыми, снять с себя броню. Маккартни не всегда умел как следует проанализировать себя, однако музыка его для двадцатишестилетнего парня на редкость глубокомысленна.
Если бы Hey Jude состояла только из первой части, из нее вышла бы обыкновенная красивая композиция. Волшебства и безграничности ей придает кода: хор, вокализирующий без слов, превратил Hey Jude в один из самых длинных поп-синглов своего времени. И хор этот не припаян к песне нарочито: он органически вырастает из нее, он предвосхищен ранним «на-на-на» в конце бриджа (by making his world a little colder). Вообще говоря, его предвосхищает буквально все, слой за слоем. Первые звуки, раздающиеся в песне, – это голос Пола и пианино. Затем на гитарах вступают Джордж и Джон, и тот же Джон присоединяется к Полу голосом. Ринго возникает во втором куплете и придает песне то самое нужное «движение». Заливается тамбурин. Пол, Джон и Джордж поют свое «а-а-а». Пение и инструменты звучат не идеально: на записи отчетливо слышны «ляпы», однако иначе как идеальным результат назвать нельзя. Hey Jude – это не соло-выступление: это разговор близких друзей, которые заботятся друг о друге. Неважно, сколько раз вы эту песню слышали, даже если вы знаете ее наизусть – послушайте еще раз то место, где к Полу присоединяются остальные и он начинает припев с «на-на-на», после better, better, better, better (лаконичный девиз всего его творчества!). Музыка накатывает здесь, как волна: сначала робкая и слабая, она поднимается все выше и выше, и вот уже ликуют зрители, гремит оркестр, и вот уже вся планета сотрясается в упоительном восторге. Вот чего мы ждали, даже не сознавая этого: любви, что льется через край, и бесконечных каскадов счастья. Все началось тихо и скромно, с частного разговора двух людей, а закончилось всеобщей торжествующей кульминацией.
Сегодня, когда Hey Jude сверхпопулярна, трудно понять, каким радикальным во времена ее записи было решение снова и снова повторять громовой припев. И если бы не Индия, ничего подобного бы не получилось. Перед нами заклинание, мантра, особая форма медитации от Пола Маккартни – всеобщее хоровое пение. Чем-то это напоминает исполнение What’d I Say в Гамбурге, когда The Beatles из пределов песни вырывались в безграничный космос, – и там они тоже знали, как снабдить бесконечное повторение бесконечными же вариациями. Так и здесь нам не оторваться от блюзовой, госпельной импровизации Пола Маккартни. Он словно чем-то одержим: его крики и вопли музыкальны на первобытном уровне. Песня, которая начинается с того, что Пол протягивает другому руку помощи, кончается тем, что он изгоняет из себя собственное горе. Три минуты, из которых состоит первая его часть, приводят нас в другое измерение и вместе со второй частью делают песню шедевром.