Двадцать второго ноября 1963 года Америку ранило в самое сердце: был убит президент Кеннеди. Весь декабрь взрослые американцы лили слезы, а их дети-подростки, потрясенные и недоумевающие, липли к радиоприемникам, из которых доносилась одна и та же песня. Какой-то предприимчивый диск-жокей из города Вашингтона купил у стюардессы пластинку I Want to Hold Your Hand, и его слушатели слетели с катушек. Остальные диджеи быстро это заметили и поспешили повторить эффект.

The Beatles выпустили в Америке три сингла: Please Please Me, From Me to You и She Loves You. Релизы почти не продвигали (в музыкальной сфере все и каждый придерживались мнения, что поп-музыка в Америке – это экспорт, а не импорт), и продаж почти не было. В начале ноября Брайан Эпстин полетел в Нью-Йорк убеждать американцев, что его группа способна покорить США так же, как покорила Британию. И хотя с лейблами он каши не сварил, ему удалось выпросить для The Beatles гостевое появление у Эдварда Салливана на популярнейшем ТВ-шоу «Воскресный вечер». Появление было назначено на февраль, и ввиду такого успеха компания Capitol Records, партнер EMI в Америке, согласилась в середине января выпустить I Want to Hold Your Hand.

Впрочем, после того как песня побила все рекорды популярности, Capitol экстренно перенесла ее выпуск на 26 декабря, с поддержкой большой промокампании, куда, кроме всего прочего, входили специальные битл-парики. В первую неделю продаж I Want to Hold Your Hand разошлось 640 000 экземпляров, в январе продажи только возросли и падать не собирались. Американские подростки набросились на The Beatles с каким-то отчаянием, как будто давно по ним изголодались, как будто не песню, но их самих «выпустили» на волю. Впрочем, первое знакомство Америки со звездной британской группой состоялось не у Салливана, а у его конкурента, Джека Паара, который вел шоу, выходившее в пятницу вечером. В первую неделю января 1964 года Паар запустил у себя на программе видеоклип, на котором The Beatles играют She Loves You под истошные крики английских фанатов. Он преподнес их аудитории как забавную диковинку: «Приятно сознавать, что Англия наконец поднялась до нашего культурного уровня». Однако подросткам, которые услышали их на видео, а потом увидели на программе Салливана, было виднее. И вдруг, пока страна переживала национальную трагедию, раздался ликующий крик – на удивление своевременный и уместный.

А The Beatles тем временем отрабатывали контракт с театром «Олимпия» в Париже, который ангажировал их на восемнадцать дней: в Париже их пока не признавали. Нагрузка была почти как в Гамбурге: два-три шоу в день и всего два выходных. Билеты раскупались неохотно. Приходили в основном старые парижане – в вечерних платьях и смокингах. The Beatles сокрушались, что не приходят девушки. И тем не менее, в отличие от гамбургских гастролей, в Париже они жили в дорогом отеле «Георг V»: водворившись в номерах, они подолгу слушали музыку, в том числе одну пластинку, которую ставили без конца (Пол взял ее взаймы у диджея с радиостанции French Europe 1), The Freewheelin’ Bob Dylan. Давно они так долго не сидели на месте – еще с гамбургских времен. Джон и Пол, как всегда, много сочиняли. По просьбе Маккартни в одну из комнат принесли пианино: в «Георге V» будут написаны несколько песен, которые в этом же году войдут в новый альбом, Hard Day’s Night. Новый сингл, Can’t Buy Me Love, они тоже сочинили в Париже и записали на местной студии.

В том же «Георге V» они получили телеграмму с чудесной новостью: I Want to Hold Your Hand заняла в Америке первое место. Седьмого февраля The Beatles вылетели в Нью-Йорк представляться американской публике. Маккартни был настроен скептически, по крайней мере на словах: «У них и своих групп хватает, – сказал он по пути в Нью-Йорк. – Что мы можем дать, чего у них нет?» Быть может, он имел в виду The Beach Boys, двух братьев из Калифорнии, которые пели про тачки и про серфинг и которые весной 1963 года занимали в американском рейтинге первые десять строк. The Beach Boys были во многом похожи на The Beatles: у них также отсутствовал очевидный фронтмен, и они также сами писали себе песни. Подобно The Beatles, они соединяли рок-н-ролл с ду-вопом и эстетикой герл-групп и даже больше внимания уделяли вокальным линиям.

Самолет The Beatles сел в аэропорту, недавно переименованном в честь Кеннеди, и тут же нахлынула волна фанатов. Это их потрясло, однако на пресс-конференции, куда они отправились прямо с дороги, они вели себя как обычно – беззаботно и весело.

(Вопрос: «Как вы считаете, чему вы обязаны своим успехом?»

Джон: «У нас пиарщик хороший».

Вопрос: «Вы любите Бетховена?»

Ринго: «Очень! Особенно его стихи».)

Их много спрашивали о прическах: крайне странно, насколько одержимы этой темой были журналисты-мужчины. После конференции группу посадили в кадиллаки и повезли в отель «Плаза». Сидя в машинах, они слушали по радио, как репортеры комментируют их дорогу. Устроившись в отеле, они увидели по телевизору репортаж и прочли о себе газетах. Сохранились кадры, снятые документалистами: The Beatles в роскошном номере встречаются с прессой. Потешаются над тем, какой длинный у съемочной группы микрофон; Маккартни уговаривает оператора включить микрофон в кадр: «Ну давайте! – улыбается он. – К черту правила!» В то мгновение, как Пол Маккартни появился на программе Эда Салливана, встал у микрофона и запел: «Close your eyes…», – все до единой поп-группы Америки побледнели на его фоне. К апрелю первые пять строк в рейтинге американской поп-музыки заняла группа из Англии под названием The Beatles.

В конце февраля The Beatles с триумфом возвратились на родину. Следующие несколько месяцев, безумно плодотворные, пролетели как один миг. Вернувшись домой, в первую же неделю они записали Hard Day’s Night – первый альбом The Beatles, включающий в себя только авторские песни. Затем шесть недель они провели в Лондоне на съемках одноименного фильма. Леннон выпустил книгу, включающую его стихи и наброски; по совету Пола Маккартни он озаглавил ее In His Own Write («Пишет по праву»)[33]. Есть нечто восхитительное в том, что книга названа в третьем лице, а предложило название второе лицо, которое так много вложило в успех первого. Книга вся исполнена словесной чепухи, столь дорогой и Джону, и Полу: это сущее безобразие во вкусе Эдварда Лира и Спайка Миллигана, припыленное дворовым сленгом. То, что поп-звезда выпускает поэтический сборник, стало еще одним новшеством, которое прессе нужно было переварить. Леннона провозгласили «битлом-литератором» – этим титулом он очень гордился. Фраза a hard day’s night («вечер трудного дня»; вероятно, предложена Ринго) в книге тоже присутствует, и она, ко всеобщему облегчению, заменила прежнее название фильма, «Битломания».

Продюсер фильма осведомился у Леннона и Маккартни, нельзя ли написать песню с тем же названием, которой начинался и кончался бы фильм. Джон, который рвался обскакать Пола и в следующем сингле поместить на А-сторону собственную песню, написал ее буквально в один миг. A Hard Day’s Night состоит из двух частей. Куплет исполняет Джон (It’s been a hard day’s night…), бридж – Пол (When I’m home…) – они делят на двоих роль рассказчика. Как и во многих песнях Джона, мелодия в куплете движется прямо и горизонтально, из точки А в точку Б. Положенная на быстрый ритм, она создает образ водителя, который несется по трасе, вперившись в дорогу: он жаждет попасть домой. Только когда вступает Пол, высоко гармонизируя с Джоном (But when I get home to you…), рассказчик вспоминает, ради чего отправился в путь, – увидеться с человеком, рядом с которым все будет в порядке. Момент, когда Пол начинает петь бридж (When I’m home…), – один из самых захватывающих в музыке The Beatles. Слушатель понимает, что это больше не песня-жалоба, но песня-похвала, песня-восторг, а группа, ее исполняющая, по-настоящему становится группой. Словно бы Пол (или Джон с Полом, объединившись в одно сознание) говорит нам: «Нет, стойте, а давайте-ка насладимся мыслью о доме. Разве не чудесно, когда она вас обнимает?» Голоса Джона и Пола идеально складываются, как пазл, как «ласточкин хвост». После того как Пол повторяет свою часть, Джон вступает с чувственным «м-м-м»: у сурового рассказчика нежное сердце. Песня заканчивается аккордом-грезой в арпеджио, тем же самым, с которого началась, – прекрасная деталь, позволяющая зрителю перейти от песни к самому фильму.

The Beatles взяли отпуск на месяц, а вернувшись к работе, отправились во всемирный тур, в том числе провели почти три недели в Австралии и Новой Зеландии. По ту сторону земного шара их встретили как богов. В аэропорту Аделаиды, города с населением в полмиллиона человек, 250 000 поклонников провожали их кортеж. Где бы они ни были, The Beatles не пропускали ни одного шанса пуститься в сексуальное приключение. Впоследствии Леннон будет сравнивать сцены после концертов с картиной Феллини «Сатирикон» – развратной вакханалией. В фильме A Hard Day’s Night нет ни одной постельной сцены. Несмотря на то, с каким энтузиазмом они относились к сексу в частной жизни, на публике The Beatles не демонстрировали сексуальность так отрыто, как Элвис и Джин Винсент, их кумиры, или как Мик Джаггер и The Rolling Stones. И дело вовсе было не в том, что The Beatles нарочно подавляли сексуальную сторону, – они просто привыкли потешаться над тем, что люди видят в них объекты страсти. Они прекрасно видели, какие бурные чувства вызывают, однако, как и многое в судьбах знаменитостей, статус секс-символов они находили смехотворным.

Режиссер фильма Ричард Лестер и автор сценария Алин Оуэн хорошо понимали, как устроены The Beatles, и создали фильм на несколько голов выше обычной дешевой рекламы, где снимаются кумиры тинейджеров: The Beatles горячо желали от таковых откреститься. (В фильме даже их название никто не произносит вслух.) Поведя с группой три недели в Лондоне и в туре по Ирландии, Оуэн поразился, что в основном The Beatles обитают или в машине, или в гостиничном номере. Он предложил такой замысел: The Beatles – узники успеха. Эта тема в фильме обыгрывается и живо, и остроумно. Реплики персонажей забавны и полны самоиронии, постоянно обыгрываются клише из голливудских мюзиклов (Джон Леннон кричит: «А давайте устроим шоу прямо здесь!»). А вот сами музыкальные номера – искренние, лишенные шутовства. Кинокартине удалось уловить двойственную природу их публичного образа: The Beatles охотно смеялись над собой и одновременно принимали себя всерьез. Шутили не шутя.

Самая известная сцена фильма разворачивается ближе к концу и не содержит диалога. Четыре пронырливых битла, заприметив пожарный выход, стремглав сбегают из студии и под саундтрек Can’t Buy Me Love выносятся на поле: там они танцуют, кружатся и бесятся, как дети, а камера едва поспевает за ними. После череды душных комнаток и поездных купе, этих безрадостных мест из взрослой жизни, их разгульное баловство – это катарсис, глоток чистого воздуха. Истинно детская свобода дружбы, тела, музыки – вот чего искали The Beatles с самых юных лет. Вот почему они воротили нос от школы, от офиса, от грузовиков и универсальных магазинов. Однако, избежав одной тюрьмы, они рисковали попасть в другую: их дни расписаны почти по минутам, и машину бизнеса нужно постоянно крутить. В одном из интервью Маккартни сравнил карьеру в музыкальной индустрии с работой на фабрике. Джону новая жизнь давалась особенно тяжело, хотя он этого и не показывал. И не только несвобода тяготила его – ему невыносимо было играть роль. На интервью ли, на приемах ли, на частных ли вечеринках – всюду от него требовалось быть «битлом Джоном»; дошло до того, что он уже и сам не знал, кто он на самом деле.

У Маккартни чувство собственного «я» зиждилось на родном доме, на детстве, окруженном бесчисленными тетями, дядями и кузенами. Леннону же недоставало своего рода психологического балласта. Где бы он ни жил, ни в Мендипсе, ни у Джулии он себя не чувствовал по-настоящему дома. У него были неплохие отношения с единоутробными сестрами, была компания школьных приятелей, но за пределами The Beatles не имелось ни одного задушевного друга. Конечно, были еще жена и сын, однако узы с Джулианом трудно было создать, а с Синтией – трудно поддерживать, потому что Джон редко бывал дома. Письма к жене из чужих городов полны любви к ней и к ребенку, но верен он Синтии не был никогда, а если и жил с ней и Джулианом в те краткие периоды, что возвращался к ним на съемную квартиру, то вел себя непостоянно: то был игрив и нежен, то холоден и раздражителен.

Делить с Полом гостиничный номер, бренчать на гитаре, проводить время вчетвером – было в этом что-то от настоящего дома. Из тринадцати авторских песен в A Hard Day’s Night девять изначально написал Джон (Джордж поет I’m Happy Just to Dance with You, написанную Джоном). Песни Леннона, вошедшие в альбом, полны злости на женщин (You Can’t Do That) и жалости к себе (I’ll Cry Instead). Однако звучат они далеко не так грубо и ядовито, как может показаться, если прочесть только слова. Негатив Джона, пропущенный через заводную энергию его товарищей, преображается в более глубокое чувство – радость жить на свете. На бумаге Tell Me Why – гневное обвинение в предательстве (кажется, что Джон адресует его Джулии, неясно, сознательно или не очень: «Скажи, почему ты плачешь и почему лжешь мне?!»). На слух же это песня чрезвычайно веселая. Альбом A Hard Day’s Night демонстрирует, кроме всего прочего, как Пол поддерживает и модулирует самовыражение Джона. Два партнера нередко обмениваются вокальными линиями, и голос Пола повсеместно звучит в треках Джона, особенно в If I Fell. Эта песня из его репертуара, пожалуй, ближе всего подходит к стилистике Пола, классическая по форме и музыкально оригинальная.

Вступительный куплет у песни – типичный для эпохи до рок-н-ролла, которую обожал Пол, да и Джон жаловал, хотя об этом не распространялся. Вступление не просто богато украшено: оно задает и настроение, и самый смысл целой песни. После того как Джон поет первую строку, начало которой стоит в заглавии, и задает сакраментальный вопрос («Ты меня не обманешь?»), аккорд сменяется, и мелодия дает резкий крен: слушателю неясно, какие в этой песне гармонические правила. Голос Джона взбирается (and help me…) до ноты такой высокой, что чуть не ломается на ней, а потом, с каждым слогом в understand, грациозно спускается вниз. Во вступлении к If I Fell угадывается также неуверенность Леннона, что звучит в самих ее словах. Любовь, говорит нам песня, начинается с падения.

Закончив вступление, Леннон дает нам знать, что и прежде влюблялся и что знает: любовь – это «не просто за ручки держаться». (На протяжении всей карьеры The Beatles и после ее завершения Джон и Пол часто будут использовать свои песни, чтобы лаконично выразить эмоции[34].) На этой фразе мы вместе с Ленноном покидаем вступление, и песня наконец-то твердо встает на ноги под яркий свет мажорного аккорда – тоники. Песня взлетает выше крыш (If I give myself…), да и певец теперь не один: с ним вместе летит Пол – поет мелодию, а Джон вторит ему пониже. If I Fell становится дуэтом. Как отмечает писатель и музыкант Джонатан Гулд, вокальные линии Джона и Пола движутся не параллельно друг другу, как влюбленные, взявшись за руки; скорее, они исполняют замысловатый танец-ухаживание: то сходятся, то расходятся, пока песня бежит вперед, словно птицы, вьющиеся друг вокруг друга, то ведущие, то ведомые. Есть один особенно трогательный момент: после слова pain, которое поется на доминантный мажорный аккорд, мелодия уходит в параллельный минор на and I… Кажется, будто строптивость уступила место уязвимости: рассказчик признается в страхе, что на его чувства не ответят.

Исполненное тонкостей двуголосье Леннона и Маккартни привело в недоумение музыковедов. В конце 1963 года критик классической музыки Уильям Манн напечатал эссе в The Times, анализируя песни The Beatles с теоретической точки зрения. Статью много ругают: в конце концов, в ней слишком много терминов вроде «эолийского лада» и совершенно не говорится о том, что придает музыке The Beatles настоящую мощность, – об их звуковом мире, об их ритмах и тембрах. И все-таки в те времена, когда никто серьезно не относился к поп-музыке, статья Манна казалась визионерской. Он разглядел в Ленноне и Маккартни, людях без всякого музыкального образования, настоящих музыкантов, работавших на сложном и высоком уровне. Разглядел он и то, что The Beatles интуитивно делали то, до чего «настоящие» композиторы бы не додумались. «Создается впечатление, – пишет Манн, и мы так и видим, как он поднимает брови, – что они одновременно думают и о мелодии, и о сопровождении». Что он этим хочет сказать? Как правило, композитор мыслит в рамках ведущей мелодической линии и линии сопровождающей, а Леннон и Маккартни сочиняли музыку так, что у той и у другой одинаковый статус. В If I Fell именно в переливе между двумя голосами заключен смысл и эмоциональный пафос произведения. В голосе Джона слышны неуверенность, уязвимость, обида, в голосе Пола – романтичность, надежда, мечта. Сливаясь воедино, они дают нам услышать все чувства сразу.

Маккартни скажет впоследствии: «Иногда сопровождение, которое я писал для мелодии Джона, брало верх и начинало доминировать. Это как вытащить из шляпы пегого кролика!» И это, по случайности, но не по совпадению, – прекрасный способ описать отношения Джона и Пола. В разное время жизни то один, то другой пел ведущим голосом, пока второй уступал ему, а порой они сливались в идеальный унисон.

If I give my… – оба идут вверх.

…heart… – Джон идет вверх, Пол – вниз.

…to you… – Пол идет вверх, Джон – вниз.

I must be sure… – в унисон.

Подобно тому, как один певческий голос можно модулировать и трансформировать с помощью другого, Леннон и Маккартни понемногу оказывали влияние на личность и характер друг друга, если не сказать: творили их. Переплетение личностей и голосов наконец создало отдельную, третью сущность: кролика из шляпы, не белого и не черного, пегого – волшебного.