Жизнь якудза никогда не длится долго. Они не соблюдают правила здорового образа жизни. Стресс, ночная работа, татуировки, сексуальная распущенность, употребление наркотиков, постоянное курение и годы, проведенные в печально известных ужасных японских тюрьмах, берут свое. Они чаще умирают из-за диабета, больного сердца, рака печени, болезни легких и инсульта, чем от полученной пули.

Я понимаю, почему якудза нравится носить черные костюмы. Новый день – новые похороны.

Сайго-сан рассказал мне, почему он согласился работать на меня и раскрыл причину своего изгнания из группировки только тогда, когда я начал писать статью о самоубийствах в Японии. Он рассказал об этом очень поверхностно, когда мы переносили книги из моей комнаты наверху на полки в коридоре первого этажа.

Я спросил его, возможно ли получить страховую выплату за самоубийство в Японии через два или три года после произошедшего. Я как раз писал статью о том, как японская страховая индустрия подталкивает людей покончить с собой, а не пытается сократить число самоубийц. Это также побуждает преступников маскировать убийства под суицид и забирать выплаты. Причина довольно проста: только четыре процента людей, покончивших с собой, когда-либо подвергались вскрытию. Если вы убиваете кого-то в Японии ради страховых выплат и подстраиваете все таким образом, чтобы это было похоже на самоубийство, то это почти идеальное преступление. Попадаются только те, кто делает снова.

Однако многие страховые компании выплачивают сумму только через два-три года после открытия страховки. Это делается для того, чтобы отбить желание совершать суицид, и это решение кажется довольно грамотным.

На самом деле я не спрашивал у него ничего конкретного. Я просто разговаривал сам с собой вслух.

Он задумался над вопросом и поставил коробку.

– Когда мы встретились, мне оставалось всего четыре или пять месяцев до того, чтобы моя страховая компания покрыла и самоубийство. И я хотел это сделать. Я был по уши в долгах. Я устал от жизни, которую ведут якудза. Я устал от всего.

Я начал расставлять книги по полкам. «Полное руководство по самоубийству»[37] уже стояло на одной из них.

– Я думал, что тебя изгнали.

– Признаюсь, я действительно этого хотел. Все остальное казалось бессмысленным, потому что было невозможно оставаться верным собственным идеалам жизни якудза – и зарабатывать на этом. Я мог бы торговать наркотиками, заниматься мошенничеством, обманывать людей, но кем бы я тогда стал? Я стал бы обыкновенным преступником. Я был бы подонком. Мне казалось, что я должен быть правильным якудза – или умереть. Но, знаешь, у меня была семья. Я хотел оставить что-нибудь своему сыну. Поэтому я вынудил их изгнать меня. Это был единственный способ уйти.

– А дальше?

– Я не мог совершить самоубийство, потому что оставил бы семье лишь долги и сумму, которую придется заплатить за мои похороны.

– Так, – я начинал понимать, к чему сводится наш разговор, – а потом?

– Поэтому я решил, что босс якудза, которому ты перешел дорогу, сможет убить нас обоих. Или сначала меня. Тогда моя семья получила бы огромные выплаты. В двойном размере. Если бы я остался жив, а уж тем более и ты, то это бы значило, что я честно сделал свою работу.

Я перестал расставлять книги. В то же время Сайго начал доставать их из другой коробки и расставлять, пока я стоял, полностью ошарашенный его словами.

– Ты надеялся, что тебя убьют?

– Не то, чтобы я надеялся. Скорее, был не против. Но видишь, все прошло хорошо.

– Ты никогда не говорил об этом раньше.

– Ты не спрашивал. Не узнаешь, пока не спросишь. У тебя есть еще вопросы?

Я не мог ничего придумать. Все, что я хотел спросить, я уже знал.

«Ширану га хотоке» (Иногда незнание – это Будда).

А иногда есть вещи, о которых лучше не знать.

Был и еще один человек, с которым мне нужно было поговорить во время написания этой книги. Он посоветовал мне нанять Сайго телохранителем, и я последовал его совету. Наверное, мне следовало слушать внимательнее. Я хотел поблагодарить его и попросить об одолжении. Он не часто приезжал в Токио, и до него всегда было трудно дозвониться. Я не мог воспользоваться сотовым телефоном, поэтому, как обычно, мы играли в таксофонные пятнашки, пока наконец не соединились.

У меня были некоторые эгоистичные мотивы, и мне нужно было понимать свое положение в преступном мире. Проходят годы. Альянсы меняются. Я не знаю ни одного репортера, освещающего преступный мир, у которого не было бы по крайней мере одного или двух контактов с боссами якудза, которые прикрывают их задницу. Вот так ты выживаешь. Вы учитесь, по крайней мере, предупреждать якудза, прежде чем писать или делать что-то, что вызовет у них проблемы. Это просто вежливость. Даже самые близкие друзья или враги должны соблюдать рамки приличия. Это Япония.

Связаться с ним было бы неплохо при любых обстоятельствах.

Он выбрал отель.

Я пришел подготовленным. В кармане моего пальто лежала одна вещь, которая могла ему понадобиться.

Прошло много времени с тех пор, как я слышал этот голос. Может быть, мы разговаривали лишь раз с тех пор, как я попросил его поручиться за Сайго. Может быть, дважды.

Я не видел его больше года, а может, и дольше. Его телохранитель был в номере, а еще двое стояли за дверью.

Он сильно постарел. Он усох от времени, стал ниже и заметно стройнее, но, когда он говорил, то все еще сохранял присутствие духа. В тембре его голоса все еще слышались новогодние колокола. Люди шутили, что ему следовало бы уйти из бизнеса пораньше и стать ведущим новостей на NHK. Он был бы очень успешен.

– Как дела у Сайго-куна?

– Хорошо. Он стал лучше питаться. Его диабет можно контролировать. Я посоветовал ему какие-то пищевые добавки, корицу, цинк. Все это, кажется, помогает.

– Ты так заботишься о нем, будто он твой брат.

– Нет – ответил я, – просто я обещал, что усыновлю его сына, если с ним что-нибудь случится, и, честно говоря, этот ребенок – священный ужас.

Он хрипло засмеялся.

– Как поживает маленький якудза?

– Очень хорошо. Он похож на своего отца. Очень волевой. Несколько недель назад Нин-кун попросил своего отца почитать ему книгу на английском языке. Сайго не смог ее прочитать, и Нин-кун так разозлился, что ударил Сайго по лицу, оставив синяк под глазом. Сайго два дня не мог его открыть.

То, как пятилетний ребенок избивает Сайго, показалось моему собеседнику очень забавным. Он смеялся так сильно, что слегка закашлялся, а на его глазах выступили слезы.

Он сказал, что Сайго повезло, что он завязал тогда же, когда и он. Якудза, в прошлой их ипостаси, быстро угасали. Правил больше не существовало: плати членские взносы любыми возможными способами. Это были альфа и омега. Все остальное пошло прахом.

Он спросил меня о моих детях. Я ответил, что с ними все в порядке. Он все еще с трудом представлял Цунами в роли отца, а я ответил, что Сайго был очень терпеливым и добрым родителем. Мужчина кивнул.

– Он всегда был хорошим парнем, так что, думаю, из него вышел бы хороший отец. Он заботился о своих людях. В наши дни такие парни далеко не продвигаются.

– В этом отношении у вас хорошая репутация, – сказал я.

– Когда люди отдают свои жизни за группировку, невозможно это проигнорировать. Нужно уважать такое посвящение. Это дело принципа.

– Думаю, что какой-нибудь из боссов назвал бы это пустой тратой денег.

– Только если для человека важны исключительно деньги. В мире существуют и более ценные вещи.

Я хотел съязвить о ценности бриллиантов, акций или ценных бумаг, но, конечно, не стал этого делать. Даже я понял, что мне лучше заткнуться.

– Когда он выходит из тюрьмы?

– В Японии нет пожизненного заключения. Так что, по моим подсчетам, через пять лет. А до тех пор я позабочусь о его семье. Или удостоверюсь, что это сделает кто-то еще. Это правильный поступок, а если закон говорит, что это не так, то к черту его. Мы своих не бросаем. Нет, пока у меня все-таки есть право голоса в этой организации.

По телевизору транслировали футбол. Это немного отвлекало. Игра была ему неинтересна, поэтому он выключил телевизор. Из-за этого комната казалась очень пустой, но мы привыкли к тишине. Тишина заставляет некоторых людей чувствовать себя неловко. У меня нет с этим никаких проблем. Он сказал:

– Ты не любишь футбол. И я знаю, что ты не в восторге от бейсбола.

– Так и есть. Я не люблю футбол и бейсбол.

– Тебе не нравится играть в них, или смотреть, или и то и другое?

– Иногда я могу поиграть во что-то подобное, особенно в волейбол. Я плохо играю в команде. Терпеть не могу смотреть бейсбол и футбол, это скучно до чертиков.

– Это еще почему?

– Потому что жизнь не должна быть зрелищным спортом. Потому что я не могу воспринимать победу кучки переплаченных спортсменов как свою победу. Это не имеет ко мне никакого отношения.

– А если бы ты поставил миллион долларов на исход матча?

– Тогда я нарядился бы чирлидершей и кричал в мегафон: «Вперед, команда, вперед!»

Он рассмеялся.

– Из тебя мог бы получиться неплохой якудза. В другой день и в другое время.

– А как насчет тебя самого?

– Я разделяю твое мнение. В мире есть куда более интересные вещи, чем смотреть на то, как взрослые мужчины играют в детские игры. Даже если ты на них поставил.

– Ты не радуешься победам, трофеям, захвату новых территорий?

– Я вижу, что конец уже близок. Мы играли в эту «Монополию» десятки лет.

Я был немного удивлен, что он знает «Монополию». Я ожидал японского сравнения с го. Он это понял.

– «Монополия» была очень популярной. Я играл в нее еще ребенком. Я рано понял, что хочу инвестировать в недвижимость среднего и высокого уровня, собирать арендную плату. Люди, которые рассчитывали победить лишь потому, что у них была элитная недвижимость, всегда проигрывали. А есть вещи и похуже тюрьмы.

– И чем обернулось пристрастие к «Монополии»?

– Мы выиграли все, и именно поэтому проиграли. Мы владельцы всего, что есть на поле, и теперь игра окончена. Кто-то придет и заберет правление, недвижимость, инвестиции и все, что мы взяли, заработали или украли. Потому что мы слишком сильно расширились. Япония – это не Мексика. Мы не собираемся захватывать страну. Еще несколько усовершенствований законов, и мы уйдем в тень. Может быть, мы будем существовать как часть культурного наследия.

– Значит, по городу будет разгуливать куча татуированных стариков в дорогих костюмах, а те, кто помоложе, будут угрожать местным?

– У меня нет татуировок. Я всегда был бизнесменом, а не «человеком в картинках».

Он был чертовски умен. Я должен был отдать ему должное. Я думал, что знал его достаточно хорошо, а потом он обескураживает меня, цитируя Рэя Брэдбери. Я знал, что он много читает, но думал, что он предпочитает историческую беллетристику. Или мне так казалось.

– По крайней мере, ты всегда можешь сказать, что это было веселой историей.

– Поначалу это было весело, но мы забыли правила. Долгое время деньги были единственным, что нас интересовало, но в моем возрасте уже мало что можно купить за деньги. Они могут лишь выиграть немного времени. Может быть, новую печень, если ты трус. Возможно, новое сердце, возможно, новые легкие. Может быть, на эти деньги ты сможешь купить красивую женщину, которая будет притворяться, что любит тебя, и надеяться, что ты вскоре умрешь. Нельзя купить душевный покой или спокойный сон.

– Джей Пи Морган однажды сказал: «Нирвана приходит от осознания того, что на счету есть деньги».

– Мудрый человек.

– Когда ты собираешься на пенсию?

– Они хотят, чтобы я принял управление через несколько лет. Я не хочу.

– Но разве это не было твоей целью? Ты станешь одним из самых влиятельных людей в Японии, по крайней мере в преступном мире.

– Реальная сила – это всегда быть третьим. Первый всегда подставной. Третий всегда управляет деньгами. Номер четыре разбирается со всем остальным дерьмом, пока не станет третьим. Быть пятым – тоже неплохая должность. Ты собираешь деньги с самых низов, платишь часть денег верхам и находишься в стороне от борьбы за власть.

– Я слышал, нелегко быть на вершине. Тебе нельзя курить и пить. Ты должен быть образцом для подражания.

Я постучал по своей груди, и он жестом приказал телохранителю выйти. Я встал, открыл окно и достал из кармана пачку «Данхилла». У меня были гвоздичные сигареты. Мне не хотелось курить, но нужно было перебить запах его сигарет.

Мы прошли через балкон и вышли во внутренний дворик. Я открыл пачку сигарет и дал ему одну, затем протянул ему пачку, но он жестом попросил меня подержать ее. Я хотел прикурить ему, как подобает доброму хозяину, но он взял зажигалку из моих рук и прикурил свою, а потом и мою сигарету. Я не собирался настаивать на соблюдении церемонии.

Мы оба одновременно посмотрели на море, глубоко вдохнули и выдохнули. Мы рассмеялись. В этом было что-то ребяческое и личное.

– Черт, как же я скучаю по курению.

– Все приятное теперь тебе вредно.

Он кивнул.

– Возможно, – добавил я.

– Ты когда-нибудь смотрел фильм «Итигоичи»?

– Ты имеешь в виду «Фореста Гампа»?

– Это англоязычное название?

– Да, «Форест Гамп». Если перевести японское название на английский язык, то получилось бы что-то вроде: «Одна встреча в одной жизни: Форест Гамп».

– Интересный фильм. Я смотрел его в самолете и подумал, что жизнь якудза – не коробка шоколадных конфет.

– Тогда на что это похоже? На шесть банок пива?

– Жизнь похожа на пачку сигарет. На пачку ментоловых сигарет, которые выкуриваешь японским летом. Кто-то говорил мне, что в США их курят только педики.

– Некоторые так и считают.

– Пошли они на хер. В Японии ментоловые сигареты курят настоящие мужчины.

Если я и научился чему-то, работая репортером, так это тому, что иногда лучшее, что можно сделать, чтобы действительно понять что-то на глубоком уровне – заткнуться и дать эксперту высказаться. Не прерывая его, и не задавая ни единого вопроса. Я никогда не забуду его слова.

– Если вы хотите, чтобы они дольше сохраняли ментоловый аромат, то нужна плотная упаковка. Она компактная, прочная, приятно лежит в руках; ты закуриваешь, и ментол заставляет чувствовать прохладу внутри, хотя снаружи влажно и жарко. Это кайф, это вкусно. Но это только первые несколько сигарет. Оставшиеся сигареты быстро отсыревают, но ты все равно продолжаешь их курить. Ты начинаешь верить: если выкуришь достаточно сигарет, то произойдет нечто волшебное, и где-то в будущем последняя сигарета будет такой же вкусной, как и первая. Даже если ты не получишь кайфа, то, по крайней мере, очистишь разум. Это почти так же хорошо, как тот никотиновый кайф.

Ты ждешь. Ты куришь. Ты думаешь. Ты работаешь. Устаешь ждать ощущения, которое так и не приходит. И, наконец, небрежно бросаешь пачку на дорогу и покупаешь другую.

Ты знаешь, что курить – вредно. Все это знают, а ты все равно продолжаешь.

Ты общаешься с другими курильщиками, и к черту всех остальных. Если им не нравится запах, они могут убираться к черту. Если ты развеешь горячий пепел по ветру, и кто-то обожжется, ему не повезет. Вот как это происходит. Ты и твои приятели продолжаете курить, пока у вас есть курево. Потом вы с друзьями начинаете курить одну и ту же марку, хотя на самом деле никакой разницы нет, за исключением вкуса, упаковки и степени вреда.

Вы едины в своем несчастье и своем крошечном бунте. Поделись сигаретой, заведи друга, стань кровным братом, избегай людей, которые курят сигареты другой марки. Таков мир якудза. Ты куришь, где хочешь и когда хочешь. Весь мир – твоя пепельница.

Когда ты молод, ты не знаешь, что пассивное курение отравляет всех, кто стоит рядом. Когда ты становишься старше и понимаешь это, ты сожалеешь и становишься немного более внимательным, или тебе становится все равно. Это может длиться многие годы. Даже после того, как первые сигареты перестают быть приятными на вкус, даже когда сигареты отсыревают прямо в пачке. И ты даже не задумываешься о том, чтобы бросить.

Ты меняешь марки, покупаешь сигареты более высокого качества, но исход все равно один. Чем ты старше, тем быстрее заканчиваются сигареты. В конце концов, не остается ничего, кроме рака и шлейфа сигаретного дыма – вот твое наследие.

Если ты действительно добился успеха, то, возможно, оставишь после себя позолоченную зажигалку «Данхилл» и незаконченную пачку сигарет, которая и свела тебя в могилу. И кто-то другой начнет курить их.

Когда он закончил говорить, словно рассчитал время до секунды, его сигарета догорела. Он достал еще одну сигарету, и я дал ему прикурить.

Потом прикурил сам.

– Знаешь, – сказал я немного нерешительно, – ты мог бы попробовать бросить. Никогда не бывает слишком поздно.

– Ты прав, но это одно из немногих маленьких удовольствий, которые у меня остались в жизни. Мне хочется этим насладиться. Ну так что?

– Что?

– Ты пришел ко мне, потому что тебе что-то нужно?

– Я хотел поблагодарить тебя за совет, который ты мне дал пару лет назад. Все получилось. Я не думал, что все получится, а он сработал.

– Совет ничего не стоит. Что-то еще?

Я объяснил, что у моего друга были проблемы. Я боялся, что он может сделать что-нибудь не то и попасть в тюрьму. Боялся, что он отправит кого-то еще в больницу или в могилу.

– Чего ты хочешь от меня?

– Я хочу, чтобы ты разобрался с этим, чтобы никто больше не пострадал.

Он сделал долгий глубокий вдох, а затем спросил:

– Что конкретно тебе нужно?

– Я не прошу тебя ничего делать. Я просто рассказываю о своем беспокойстве.

Он пошел дальше.

В его собственном клане были якудза, которые покупали телефонные номера полицейских, подслушивали их разговоры и пытались угрожать детективам, намекая, что причинят вред их детям или женам. Это было неслыханно, так поступала только мафия. Какой мудак угрожает причинить вред детям, даже если это просто угрозы? А что, если это действительно так? Когда якудза начинают угрожать полиции, женщинам и детям, полиция не спускает им этого.

Постановления о борьбе с организованной преступностью продолжали подтачивать основной бизнес. Соединенные Штаты запретили сотрудничать с якудза. Американские кредитные карточки Утибори и второго командира Ямагути-гуми были заблокированы. «Американ Экспресс»? Ни один якудза больше не носил их в бумажнике. «Ситибанк», который дважды подвергался дисциплинарным взысканиям японского агентства финансовых услуг за отмывание денег для якудза тоже больше не был безопасным вариантом. Как честный бандит выживет без банковского счета, жилья или кредитной карточки? Телефонные компании тоже отказывались продлевать с ними контракты. Современный якудза без сотового телефона? Непостижимо. Полиция и правительство убивали их контрактами, указами и неудобствами.

Высшее руководство велело якудза низшего уровня прекратить носить визитные карточки. Но какое удовольствие быть якудза без своего даймона? Никто больше не мог носить значки. Франшиза начала разваливаться.

Он объяснил на примере «Макдоналдса», полагая, что раз я американец, то сразу все пойму. Кто захочет управлять «Макдоналдсом», если вы не можете пользоваться золотыми изогнутыми буквами «М» или называть себя «Макдоналдсом»? Имя – это половина успеха.

Когда-то существовал кодекс. Не все его придерживались, но все знали о нем. Молодые парни, вступающие в группировки, не знали кодекса, а если и знали, то им было наплевать. Они занимались изощренным мошенничеством, наживаясь на одиноких стариках, которых бросили их дети. Они угоняли машины и вывозили их за границу. Некоторые из самых известных работали в индустрии развлечений, управляя музыкальными группами девочек-подростков, обманывая тупых фанатов, которые верили, что однажды их полюбят девушки, по которым они сходили с ума. Эти молодые якудза зарабатывали деньги, продавая детскую порнографию и товары, которые тесно с ней граничили. Выжившие якудза не занимались ни одним из традиционных преступлений: сбором денег за защиту, управлением игорными притонами, простым вымогательством. Те, кто выжил, управляли компаниями по отправке рабочей силы, сомнительными IT-предприятиями, компаниями по потребительскому кредитованию и пенсионными фондами, которые конечно же банкротились (после того, как все средства были выкачаны), оставляя тысячи людей без пенсии.

Вспыльчивые якудза, походящие на камикадзе, которые были хороши в войне группировок, стали бесполезны. Подобные войны велись разве что на юге Японии. Всеми управляла одна группировка, и в войнах больше не было нужды. Вспыльчивые и жестокие члены кланов только всем мешали. Японский суд постановил, что за все, что делает подчиненный, отвечает глава группировки.

Даже на Цукасу Синобу, главу Ямагути-гуми, подали в суд. Иск был подан семьей агента по недвижимости Кадзуоки Нозаки, и составил два миллиона долларов.

Нозаки, по слухам, был убит в 2006 году из-за сделки с недвижимостью. Полиции и прокуратуре удалось после пятилетнего расследования посадить четырех членов Гото-гуми за убийство и выдать ордер на арест еще одного, застреленного в Таиланде, но они не смогли повесить на них это преступление.

Во время убийства Цукаса Синобу сидел в одиночной камере и вообще не одобрял убийства гражданских лиц. Гото заплатил семье более 1,2 миллиона долларов и принес свои извинения. Затем он бежал из страны – доказывая таким образом, что убийство в Японии может сойти с рук, если вы босс якудза, а единственный свидетель ваших приказов среди подчиненных будет «удачно» убит до того, как его (или вас) арестуют.

Цукаса смог спокойно уйти, не заплатив за ущерб, поскольку он не был ответственен за произошедшее.

Но это случалось редко. Поскольку любой босс мог быть привлечен к ответственности за преступления своих подчиненных, независимо от того, был он виновен или нет, большинство боссов улаживали дела вне суда.

Если какой-нибудь вспыльчивый сопляк в группировке избивал гражданского или, не дай бог, убивал его, у семьи потерпевшего было право потребовать компенсацию от начальства, и они все чаще это делали. Оружие было пущено в ход. Группировкам теперь не нужны люди с грубой силой, им нужны хорошие бизнесмены.

Не осталось ни верности, ни чести, ни меритократии. Если ты хочешь оказаться наверху, принеси несколько миллионов долларов наличными заместителю босса, и через несколько недель ты достигнешь желаемого. Должность нельзя заработать, но ее можно купить.

Больше не было нужды притворяться, что не беспокоишь гражданских. Такие парни, как Сайго, Наставник и Будда, устарели, как Windows 95. Может быть, некоторые кланы и пытались следовать кодексу, но еще в 2003 году стало ясно, что мир якудза катится ко всем чертям. В тот год Кудо-кай на юге Японии бросил гранату в хостес-клуб, который отказался платить деньги за защиту. Они убивали людей почти без угрызений совести, они избивали их, не моргнув и глазом.

Мне стало любопытно. Я спросил своего информатора, неужели все так сильно изменилось? Теперь, когда он оглядывался назад, стоило ли оно того? Считал ли он, что прожил хорошую жизнь?

Ему потребовалось некоторое время, чтобы обдумать свой ответ. Он сказал, что было время, когда якудза были единственным местом, где буракумины, корейцы, китайцы, дислексики и другие изгои японского общества могли найти дом. Якудза принимали всех. Они были агентством по трудоустройству в последней инстанции. И, возможно, это было хорошо. У них была дисциплина, братство и правила, которым нужно следовать. Когда якудза были у власти, уличная преступность почти исчезла. Хорошие были времена.

Во время стихийных бедствий якудза объединялись и доставляли еду, воду, одежду и припасы в пострадавшие районы быстрее, чем это могло сделать правительство. У них не было бюрократических задержек, они просто делали это. У некоторых из них были скрытые мотивы, но не у всех. Это была общественная служба.

Сказав все это, он кое в чем признался:

– Я наполовину китаец. Моя мать была родом из Тайваня. Я не чистокровный японец. Меня это не волновало, но, когда я рос, это волновало других. Я бы никогда не поднялся в японском обществе так высоко. Я бы разбил голову, ударяясь о невидимый потолок.

Но, по большей части, якудза и его клан были похожи на любую другую компанию в Японии – деньги были важнее всего. Нужно было лишь зарабатывать деньги, потом еще больше денег, и контролировать большую часть рынка. Дело было в бизнесе. Гангстерские войны, убийства и драки в былые времена – все они были на самом деле связаны со слияниями и поглощениями. Большинство из якудза говорили только о том, чтобы расширить навабари настолько, насколько это возможно. Они уважали гири, но для многих это слово утратило моральный смысл, они потеряли чувство взаимности. Теперь это было просто поводом для собраний якудза: панихиды, освобождение из тюрьмы, торжества, похороны, церемонии наследования. Все, кроме свадеб. Даймон стал не более, чем корпоративным символом. Девиз клана или их идеалы – все это превратилось в рекламу. Он пошутил насчет корпоративного управления и корпоративной ответственности. Таким образом, они не сбрасывали токсичные отходы в систему водоснабжения, по их словам. Существовали правила поведения, которые когда-то соблюдались, но теперь о них не было и речи.

Я не знал, так ли обстоят дела на самом деле. Я спросил, насколько огромной была пропасть между тем, какими они себя видели, и тем, какими они были на самом деле?

– Знаешь, я занимаюсь всем этим очень давно. И вот что я тебе скажу: даже когда я только начинал, уже говорилось «о последнем истинном якудза». Они говорили нам, что предыдущее поколение было честнее, жестче, терпеливее, работало усерднее, соблюдало кодекс. Я не знаю, было ли это когда-нибудь правдой. Как и все в этом мире. Девяносто девять процентов парней в группировках – дерьмо. Среди якудза был и всегда останется один процент тех, у кого есть хоть какое-то чувство порядочности, какая-то честь. Те, кто следует кодексу. Иноуэ был одним из них. Может быть, он был последним якудза.

– Ну, ты же еще в деле.

Он снова громко рассмеялся.

– Я совершил много ужасных вещей, чтобы оказаться там, где я есть. И делал вещи еще хуже – чтобы там остаться. Я могу сказать, что никогда не предавал свой народ, и это уже что-то. Я забочусь о своих людях и плачу долги тем, кому должен. Но я не якудза. Я бизнесмен, который не может уйти на пенсию.

Он улыбнулся и жестом попросил у меня еще одну сигарету. Как только я ее достал, он поднес ее к губам. Не задумываясь, я достал зажигалку и прикурил. Таков порядок вещей.

– Итак, насчет твоего друга, – сказал он, – чего именно ты от меня хочешь?

– Я не прошу от тебя ничего, – повторил я. – Я просто рассказываю о своем беспокойстве. Даже если бы я знал, что можно сделать, то не стал бы тебя просить.

– Если и так, я ничего не смогу для тебя сделать. Думаю, что мы понимаем друг друга. Я разберусь.

Я знал, что он человек слова. Мне стало немного легче.

– В твоем деле, как и в моем, всегда есть проблемы. Может, ты и заноза в заднице, но ты справедлив. Когда ты писал вещи, которые всех бесили, я объяснял им это. Но я не смогу поручиться за тебя, когда сменится режим. Теперь все будет по-другому, – сказал он.

Он посоветовал мне расширить круг своих интересов. Возможно, я так и сделаю.

Мы поболтали о том, кто находится наверху, а кто внизу в мире якудза. И о том, что он будет делать, если уйдет из группировки.

– У меня слабое здоровье. Может быть, я поищу хороший хоспис с великолепными медсестрами. Ты должен будешь меня навестить. Может быть, я познакомлю тебя с кем-нибудь из них, – смеялся он.

Вероятно, я приму оба его предложения.

Таких, как он, в бизнесе осталось немного. Он был голосом разума и дипломатии.

Его тушат, словно докуренную сигарету, в грязной пепельнице японского преступного мира. Да, это мелодраматическая метафора, но она кажется мне наиболее подходящей после двадцати лет работы с якудза. Погаснет он или сгорит – в любом случае ему остался лишь год или два до превращения в кучку пепла. Честно говоря, когда он умрет, мне будет его не хватать, как бы странно это ни звучало.

Надеюсь, найдется место, где его можно будет похоронить. В наши дни даже похоронные бюро отказываются иметь дело с мертвыми якудза.