Как ни странно, Сайго познакомился с метамфетамином не с помощью Ханзавы, а с помощью женщины из хостес-клуба. Хотя на первых порах вещество казалось ему стимулирующим, к 1988 году он подсел, что в дальнейшем неоднократно сказывалось на его жизни и здоровье.

История метамфетамина в японском обществе почти так же стара, как история современной якудза. Он входит в тройку худших вкладов японской науки в мир. На втором месте – кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы, а на третьем – караоке-автомат.

Да, Америка может, пожалуй, обвинить Японию в своих проблемах с ожирением и метамфетамином. Процесс производства кукурузного сиропа с высоким содержанием фруктозы был коммерциализирован японским ученым, работавшим на японское правительство. Это заставляет задуматься о том, не пытались ли японцы таким образом отомстить США: откормить их заменителем сахара, а затем завоевать американцев, когда они станут слишком толстыми даже для того, чтобы докатиться до поля боя со своей кровати.

Что касается караоке – если вам когда-нибудь приходилось проводить вечер, распевая «Ты мое солнце» с группой пьяных офисных работников, в то время как японка с чрезмерным количеством макияжа и неестественно высоким голосом наливает вам низкосортный виски и смешивает его с водой, вы поймете, почему оно входит в эту тройку. Метамфетамин занимает первое место, потому что ущерб, который он нанес миру, огромен. Японский химик-органик Нагаи Хироси синтезировал метамфетамин из эфедрина в 1893 году. Нагаи изучал традиционную японскую и китайскую медицину, которая использует естественную форму эфедрина, ма хуан. Китайцы уже давно используют его для лечения астмы и бронхита, потому что он открывает дыхательные пути.

У нового препарата были и другие побочные эффекты, которые ценились в обществе. Он бодрил, снимал чувство усталости и заставлял работать усерднее. Однако также делал людей неестественно веселыми, болтливыми и гиперактивными. Он мог поддерживать человека в этом сверхъестественном состоянии не так уж долго, потому что употребивший все еще нуждался в отдыхе и сне. Если такие люди не получали очередную дозу, то сами доводили себя до ручки. Японские врачи использовали препарат только для лечения астмы, депрессии и нарколепсии.

Именно нацистская Германия осознала ценность этого препарата как «суперсыворотки». Они начали продавать метамфетамин как безрецептурное лекарство в 1938 году. Немецкая армия начала поставлять его солдатам, как только поняла, что это позволяет им работать дольше и энергичнее.

Япония быстро последовала этому примеру, введя его в рацион войск. Правительство заставило крупные фармацевтические компании наращивать производство. Поначалу он предназначался главным образом для использования среди военных. Но, как и в Соединенных Штатах – то, что разрабатывается для военного использования, часто становится коммерческим. К 1940 году препарат уже продавался без рецепта широкой японской публике под разными названиями. Hiropon был самым продаваемым брендом. Название якобы произошло от броского лозунга о том, что это заставит вашу усталость (хиро) прыгать (пон-пон), как кролик. Даже сегодня наркоманов называют пончу, что представляет собой комбинацию слова пон (от хиропон) и чудоку, глагола, означающего «быть зависимым». Никто по-настоящему не понимал всех побочных эффектов или психического ущерба, который он наносил после длительного использования.

Научное название метамфетамина по-японски – какусейдзай. Какуша означает «Будда», что первоначально означало «тот, кто бодрствует». Сэй означает «пробудиться ото сна, стать трезвым». Таким образом, какусейдзай – буквально «наркотик, который будит вас и не дает вам заснуть (как Будда)».

Японский сленговый термин для метамфетамина – шабу, происходящий от глагола шабуру, который означает «сосать что-то». Есть несколько причин, по которым это слово стало относиться к наркотику. Существует распространенное поверье – метамфетамин высасывает из вас жизнь, и в конечном итоге он выжмет из вас все, если вы продолжите его употреблять. Вторая причина использования слова шабу заключается в том, что многие зависимые испытывают невероятную жажду после того, как получают дозу наркотика. Часто, согласно городской легенде, наркоманов особенно сильно тянет к сладким безалкогольным напиткам, таким как имбирный эль или кола. Один опытный детектив из токийской полиции считал, что самый простой способ определить, что вы допрашиваете наркомана, заключается в том, чтобы предложить ему кока-колу: если он возьмет ее и выпьет залпом, вы имеете дело с кем-то, кто всегда очень торопится или с опытным наркоманом.

Ничто и никогда не сбивало Сайго с пути так сильно, как зависимость от шабу. Он вспоминал, как однажды сидел голый в своей квартире и чувствовал, как пульсирует каждый нерв его тела.

Был обычный секс – и секс под шабу. Многие женщины в торговле водой (хозяйки, проститутки, массажистки) были зависимы, в том числе в попытках заглушить стресс и отвращение к клиентам в фуге[12]. Некоторые из них растворяли порошок в жидкости и использовали его, смешивая с лубрикантом, желая усилить ощущения клиента.

Сайго никогда не отличался самоконтролем, и он не видел в употреблении ничего плохого, потому что все этим занимались. Но в скором времени он начал перебарщивать, и побочные эффекты не заставили себя долго ждать.

В феврале 1988 года ему стало казаться, что за ним все время следят, и что кто-то ведет на него охоту. Он не знал, кто и почему, но ему нужно было спрятаться. Ямада временно взял на себя управление Сайго-гуми, потому что Сайго не хотел высовываться.

Он обвинил жену в измене. Когда она начала это отрицать, он перевернул стол, стоящий в комнате, и обвинил ее во лжи.

– Я хочу уйти от тебя, – сказал он. – Давай разведемся.

Она попыталась успокоить его.

– Когда ты перестанешь употреблять, ты передумаешь.

– Ты лживая сука. Я знаю, что ты задумала. Убирайся.

Она так и сделала, и забрала с собой их дочь. Теперь он остался совсем один. В своем расстроенном и иррациональном состоянии он вколол себе почти смертельную дозу. Он не спал семьдесят два часа. У него начались галлюцинации, и он был уверен, что окружен полицейскими и якудза из конкурирующих организаций. Ему казалось, что даже собственные солдаты собираются убить его.

Он собрал все газеты в доме, взял рулон упаковочной бумаги, и попытался заклеить все окна. Сквозь окна еще пробивался свет, и он закрывал газеты полотенцами, кусками картона и всем, что попадалось под руку до тех пор, пока не добился того, что никто не мог заглянуть внутрь, а он не мог выглянуть наружу. Он оставил лишь маленький глазок, который мог открывать и закрывать по собственному желанию. Когда наконец Сайго в него посмотрел, он увидел хризантему – символ полиции, изображенный на их головном уборе, и человека, который его носил.

Полицию вызвал сосед, и теперь она стучалась к Сайго. Он открыл дверь и увидел детектива Лаки. Люди дали ему такое прозвище, потому что полицейский курил только сигареты «Лаки Страйк». Лаки был из Окинавы. У него была темная кожа и яркая улыбка во все тридцать два зуба. Его короткая стрижка с легким помпадуром делала его похожим на японского Элвиса Пресли, но всякий раз, когда кто-нибудь говорил ему об этом, он отвечал: «Я ненавижу Элвиса и караоке – именно в таком порядке».

Сайго приоткрыл входную дверь и посмотрел на него. Лаки был последним человеком, которого он хотел видеть.

Лаки спросил Сайго, не употребляет ли он. И Лаки знал ответ. Он приказал Сайго отдать ему наркотики и отправиться с ним в полицейский участок, чтобы арестовать Сайго.

Сайго задумался. Он сходил с ума от этой дряни, и ему нужно было избавиться от нее. Он понимал, что не сможет сделать этого самостоятельно. Поэтому он признался, что был зависим.

И Лаки его забрал.

Сайго продержали под стражей двадцать три дня, положенные по закону. Он впал в ломку. Это было долгое и мучительное заключение.

Судимость, которую Сайго получил, будучи несовершеннолетним, была снята, когда он достиг совершеннолетия, так что он был чист. Это был первый случай, когда его обвинили в нарушении закона о стимуляторах. Он поклялся никогда больше не употреблять, и судья дал ему условный срок.

Сайго не потребовалось много времени, чтобы нарушить условия своего освобождения. В начале мая он снова заклеил окна и начал громко кричать по ночам, будя соседей. Когда он выходил из дома и ехал по шоссе, ему казалось, что в багажнике прячутся разъяренные якудза. Иногда он резко давил на тормоза, просто чтобы убедиться, что удар убьет гангстеров, спрятавшихся в багажнике его машины.

Вечером 19 мая он услышал, как кто-то отдирает картон с его окна. Это был Лаки, и он светил своим фонариком в темноту квартиры. Он направил свет на Сайго. Тот явно снова был под кайфом, и, хотя Лаки мог получить ордер и арестовать его, это было бы слишком муторно. Поэтому он приказал Сайго сдаться самому в течение двадцати четырех часов. Ему нужно было просто взять свои вещи, пойти в полицейский участок, пройти тест на наркотики и отсидеть свой срок, прежде чем он сделает что-то более глупое.

– Даже твой босс Хишияма беспокоится о тебе, – сказал Лаки.

Сайго не удивился, что Лаки разговаривал с Хишиямой. Именно этим и занимались полицейские из отдела по борьбе с организованной преступностью, особенно из отдела по сбору разведданных. Он видел, как Лаки несколько раз навещал Хишияму. Хишияма обычно дарил ему сигареты и дорогую выпивку. Лаки всегда брал сигареты, но выпивку – ни разу.

Сайго закрыл окно и задумался над предложением. У него были большие неприятности. Он решил спрятаться в мусорном подвале своего жилого комплекса. Там его никто не должен был искать. Он спустился вниз, соорудил форт из мусорных мешков и забаррикадировал дверь. Он решил, что теперь его никто не найдет.

Это сработало, и он просидел там целый день, но в конце концов Сайго не смог больше терпеть запах мусора и вернулся домой.

Несколько часов спустя Лаки постучал в металлическую дверь его квартиры. Сайго впустил полицейского, он пришел один. Лаки знал, что Сайго под кайфом. Он приказал отдать ему наркотики. Сайго покорно передал ему шприцы и несколько пакетиков с порошком. Лаки забрал наркотики и все остальное. Он взвесил пакет в руке, тот весил примерно с пригоршню бриллиантов. Он вздохнул. Количество, которым располагал Сайго, тянуло на дополнительный тюремный срок.

На следующий день он был арестован по нескольким обвинениям в нарушении закона о контроле над стимуляторами. Его судили и признали виновным в суде низшей инстанции Токио. Предыдущий условный приговор был отменен, и теперь Сайго был приговорен в общей сложности к двум годам и восьми месяцам тюремного заключения.

Он никогда раньше не сидел в тюрьме, хотя это считалось ритуалом посвящения в преступный мир. На жаргоне якудза он направлялся в бутабако, что означало «свинарник», хотя в Японии никто не использовал слово «свинья» для обозначения якудза или полицейских. Животные термины используются во всем мире для обозначения преступников и тех, кто с ними борется. В Японии полицейские не свиньи, а собаки. Стукачи и крысы – тоже собаки. Что же касается свиней, то они обозначают просто глупых и/или нечистых на руку бесчестных людей.

Сайго следовало бы отправить в тюрьму для тех, кто совершил преступление впервые – условия там были несколько более гуманными, но он к тому времени уже был известным членом группировки якудза. Его отправили в тюрьму Фучу, самую большую тюрьму в Японии, где содержалось около 3000 заключенных. Он понимал, что жизнь там будет тяжелой, но понятия не имел насколько.

При входе в тюрьму его раздели догола и обыскали каждую полость его тела. Охранники дали ему понять, что на их территории он никто.

– Похоже, ты был там боссом. У тебя было имя и свои цвета, и ты расхаживал с важным видом, как будто ты был важным говнюком. Но здесь ты просто свинья.

Другие охранники говорили ему нечто похожее, пока обрабатывали его.

– Ты потерял свои права человека в ту же секунду, как вошел сюда.

– Тебя отправили сюда, потому что ты совершил преступление. Снаружи твой оябун может быть твоим богом, но пока ты здесь, мы – твои оябуны.

Тюрьмы все еще управлялись законами, созданными в период Мэйдзи. Тюремное общество было и до сих пор остается отдельным миром. Многие тюремные надзиратели были сыновьями, а иногда и дочерями тюремных надзирателей. Это стало семейным занятием.

Тюремная жизнь была чередой мелких наказаний. Если кто-то говорил вне очереди, его могли заставить сидеть в сэйдза, неудобной позе[13] на коленях, в течение нескольких минут или часов, пока ноги наказанного не затекали и он не падал лицом вниз. Охранников это забавляло. Если кто-то издавал звук, когда падал, это означало еще одно наказание. Если у кого-то болело плечо и он растирал его – наказание. Если кто-то смотрел в окно или позволял своему взгляду блуждать, он получал предупреждение. Если он делал это снова, новое наказание было еще более суровым.

Охранники относились к своей работе философски. Они верили, что их работа – быть безжалостными и зарабатывать достаточно денег, чтобы содержать семью. Они были убеждены, что чем жестче они будут, тем меньше будет рецидивов. У них и в мыслях не было «перевоспитывать» заключенного, это не было их целью. Их работа состояла в том, чтобы сделать жизнь в тюрьме настолько неприятной, чтобы ни один преступник никогда не захотел вернуться туда.

Сайго делил камеру с пятью другими мужчинами. У него был футон и несколько книг. На второй день своего пребывания в тюрьме он сдал письменный экзамен для оценки интеллекта. Он преуспел, и ему поручили работу по производству деталей электродвигателей для автомобилей «Тойота» на металлообрабатывающем заводе. Работа была идеальной, потому что он любил машины, она требовала определенных навыков и ума. Рабочий день начинался в 6.00. Завтрак был в 6.20, и заключенный должен был есть молча и сам мыть посуду. На обед отводилось всего пятнадцать минут. Разговаривать не разрешалось.

Даже во время работы было запрещено говорить. Если Сайго хотел что-то кому-то сказать, а иногда это было необходимо, чтобы закончить работу, он должен был сначала поднять руку. Охранник говорил: «Йоши», и тогда заключенные могли общаться.

Ужин накрывался в шесть вечера в абсолютной тишине. Разговор во время ужина мог привести к суровому наказанию, включая одиночное заключение. Еда была обильной, но ужасной. Им подавали огромные миски кокумаи из риса, собранного три или четыре года назад. Пахло ужасно. Сайго подозревал, что тюрьма называется «свинарником» из-за запаха риса. Еды всегда было больше, чем он мог съесть.

После уборки он отправлялся в свою комнату и читал, пока не погаснет свет. А потом день начинался сначала. Заключенным разрешалось принимать ванну два раза в неделю. Они должны были принять душ, прежде чем погрузиться в ванну, и все время держать руки на виду. В первый же день, когда Сайго принимал душ перед охранниками, один из них заметил, что монгольское пятно Сайго все еще ярко выраженное и синеватое. Они посмеялись над ним.

Монгольское пятно (мокохан), часто встречающееся у азиатских детей, представляет собой синее пятно у основания позвоночника. Оно похоже на большой синяк и обычно проходит с возрастом. Поскольку это ассоциируется с молодостью, в японском языке существует жаргонное выражение «мадакет сугар аои» – «твоя задница все еще синяя», аналогичное по смыслу выражению «у тебя еще молоко на губах не обсохло». Синезадый Сайго вдруг почувствовал себя беспомощным ребенком. Во внешнем мире он набил бы обидчику морду за такие остроумные замечания, но в тюрьме ему приходилось терпеть их молча.

Охранники издевались над всеми. Если заключенный реагировал, его наказывали. Если не подчинялся приказам – снова наказывали. Стресс сводил некоторых заключенных с ума.

Различные банды якудза были дружелюбны друг к другу, если только они не были врагами на воле. Отбывание срока было хорошей возможностью узнать друг друга и создать дружеские отношения между организациями.

Даже при тщательном наблюдении драки все равно вспыхивали – и они могли быть очень жестокими и кровавыми. Это было неудивительно, когда речь идет о группе заключенных, многие из которых были якудза, работающие на фабрике с молотками, инструментами и другими стальными предметами. Однако даже если кто-то видел, что вспыхнула драка, попытка разнять ее только навлекла бы на него неприятности. Существовало неписаное правило: не вмешиваться.

Через шесть месяцев Сайго его нарушил. Один из мужчин, работавших рядом, набросился на другого с молотком, разбив ему лицо и забрызгав кровью все стены. Один из ударов скользнул по плечу Сайго. Недолго думая, он вмешался и не дал нападавшему убить второго заключенного. Сайго не знал ни одного из них, но не мог стоять в стороне и смотреть, как человека избивают до смерти. Когда надзиратели бросились разнимать драку, Сайго потер плечо в том месте, куда его ударили. Плечо болело.

Один из надзирателей увидел это и решил, что Сайго участвовал в драке. Затеять драку было серьезным нарушением. За это на него надели наручники.

Наручники состояли из широкого кожаного ремня, который надевался на талию; левая рука была пристегнута к спине кандалом на ремне, а правая – к животу. Его предупредили: если он пожалуется, на него наденут и намордник, босейгу.

Надзиратель приказал Сайго готовиться к худшим двум дням в его жизни.

Его отвели в карцер (хогобо) – хуже этого была только камера-одиночка – и велели сидеть и ничего не делать. Комната была три метра в длину и два в ширину. Стены были покрыты двадцатисантиметровой губкой, чтобы заключенный не мог разбить голову о стену или пораниться. В двери было два небольших отверстия: одно наверху, через которое надзиратели могли заглядывать в карцер, и отверстие в полу, через которое подавалась еда.

В самом дальнем углу комнаты был сток, через который заключенный должен был испражняться и мочиться. Это было трудно сделать, когда обе руки были привязаны к туловищу. В брюках была дырка под анусом, чтобы заключенный мог справить нужду, но она была маленькой, так что не было никакой возможности сделать это, не обмочившись или не обгадив себя. Теоретически можно было двигаться так, чтобы пенис опускался вниз, когда ты мочишься, но это не всегда срабатывало. Туалетной бумаги в камере не было, потому что скованными руками задницу не вытрешь. В правом верхнем углу находилась камера, так что это упражнение в унижении могло быть замечено охранниками в любое время.

Надзиратели приходили проверять его каждые три часа. Иногда они развязывали ему руки. При этом наручники не снимались полностью ни при каких обстоятельствах, но слегка ослаблялись. Еду подавали в чем-то, что было похоже на собачью миску.

Сайго понял, что единственный способ поесть – подползти к миске риса и засунуть туда лицо. Вполне логично, что карцерный прием пищи назывался «инуги» (есть по-собачьи). Он решил, что лучше умрет с голоду. Они могли обращаться с ним как с собакой, но не могли заставить его вести себя как собака.

Из-за того, что он не ел, надзиратели пригрозили оставить его в карцере еще и на третий день, но Сайго просто молча смотрел на них, и его отпустили обратно в тюрьму.

Он поклялся, что если снова увидит драку, то скорее позволит кому-нибудь умереть, чем вернется в карцер. А потом, поразмыслив, решил, что обычное заключение ничем не лучше. Единственное, что можно было сделать – не оказаться рядом с только что начавшейся дракой.

В наши дни надзиратели не так жестоки. В тюрьме в Нагое 14 декабря 2001 года трое охранников решили наказать непослушного заключенного высоконапорным шлангом. Они стянули с него штаны и брызнули водой ему в прямую кишку. Заключенный умер на следующее утро от тяжелых повреждений прямой кишки и бактериального шока.

Этот инцидент привлек мировое внимание к плачевному содержанию в японских тюрьмах. Японские суды признали всех троих виновными в преступном нападении, повлекшем смерть. Все они получили условные сроки, так что никто из них не сел. Трудно представить, что случилось бы, если бы они все же оказались за решеткой.

Этот инцидент привел к некоторым реформам, но все это случилось спустя долгое время после того, как Сайго вышел на свободу.

Надзиратели не могли применять акты физического наказания к заключенным. В некоторых случаях они могли лишить их привилегий, например, принятия душа, прогулок во дворе или возможности заниматься физическими упражнениями.

Ночью заключенным разрешалось разговаривать друг с другом, но только тихо и спокойно. В комнате не было скрытых камер (в то время), поэтому их разговоры не могли быть подслушаны. Также в комнате не было ни кондиционеров, ни обогревателей. Сайго постоянно мерз или потел. Ему никогда не было хоть сколько-нибудь комфортно. Заключенные разговаривали о своей жизни до тюрьмы, о своих преступлениях и, если они были якудза, о своем оябуне.

В той тюрьме находились корейцы, румыны, тайваньцы и американские заключенные, и они должны были говорить и понимать по-японски, но большинство из них не умели этого, когда попали в тюрьму. Чем дольше они отбывали наказание, тем лучше они могли общаться. Сайго считал, что тюрьма должна казаться еще большим адом, если ты понятия не имеешь, что должен делать, продолжаешь нарушать правила, которых не знаешь или не можешь знать, потому что тебе сообщили о них на языке, который ты толком не понимаешь. Одним из его временных соседей по комнате был чернокожий из Рочестера. Дома он был гангстером, и однажды уже отбывал срок за непредумышленное убийство. Он объяснил Сайго, насколько плохо живется в японской тюрьме по сравнению с английской.

Он сказал Сайго:

– Я никогда не вернусь в Японию. К черту эту страну.

Он рассказал, что в английских тюрьмах у каждого заключенного своя камера. Заключенный может читать книги, которые хочет, и нет никаких карцеров и наручников. Они могли разговаривать, когда хотели, и часто виделись с членами своей семьи. Другие заключенные думали, что он лжет. В Японии Сайго разрешалось видеться с женой и дочерью только раз или два в месяц. Сама мысль о супружеских посещениях казалась чем-то сверхъестественным.

Даже количество писем, которые мог получить Сайго, было ограничено и всегда проверялось, прежде чем он их получал. Иногда некоторые места в письмах были замазаны. Телевизора не было. Выбор книг был ограничен, и, конечно, чтение материалов о якудзе было запрещено. Когда Сайго удавалось достать еженедельный журнал, статьи о якудзе вырезались, прежде чем он успевал их прочитать.

Единственное, что он научился ценить в японских тюрьмах, – то, что там никого не насилуют. От иностранных заключенных он узнал, что такое случается часто: самые крутые зэки выбирают себе новичков, скручивают их и насилуют.

Единственная вольность, которая у них была – зарядка два раза в неделю. Прогулочный двор был огромен, и они могли рассредоточиться. За сотнями из них присматривали всего три охранника, так что они могли вести серьезные дискуссии, планировать свою жизнь после тюрьмы и решать свои разногласия.

Сайго подружился с членом Ямагути-гуми. Он был странно скромен и вежлив. В дополнение к тому, что он был якудза, он был плотником, и действительно умел мастерить вещи. Приятно было подружиться с варваром с Запада – именно так восточные якудза думали о западных якудза.

Хорошие вещи случались лишь изредка, наказания – постоянно.

Это было почти образование. Возможно, именно поэтому якудза называли тюрьму дайгаку (колледж). Это было местом, где ты учился молча страдать и повиноваться, чтобы проглотить свою гордость и быть жестким. В каком-то смысле это была превосходная ментальная тренировка. У заключенных была возможность научиться вести себя как настоящий якудза, наблюдая за старшими якудза. Они слушали их истории. Они входили в сеть и заводили друзей, которые могли остаться на всю жизнь. Они также могли нажить себе врагов, но умение откладывать месть на потом было не менее важно.

Рими навещала его редко. Через несколько месяцев она принесла документы на развод.

– Подпиши их, – попросила она. – Обещай мне, ради нашей дочери, что больше не женишься. Пожалуйста, не беспокой нас. Мы начинаем новую жизнь.

Сайго отказывался, обещал измениться. Она не изменила решения, и просто сунула ему бумаги на развод. Он подписал их. Вот и все.

Прошли месяцы, пришло время выходить.

Шел 1990 год. Сайго оповестили об окончании срока за несколько дней. Он смог передать своей старой банде, что возвращается домой, и знал, что они встретят его.

Оформление документов и процедура выхода из тюрьмы была утомительной. Одним из последних шагов было снятие отпечатков пальцев в комнате ожидания. Они использовали прозрачные чернила, которые были похожи на застывший на руках клей, и заставили его разложить руки на листах. Похоже, они не совпадали с его регистрационными данными. Охранники настаивали, что он не Сайго, и обвиняли его в том, что он – кто-то другой. Отчасти проблема заключалась в том, что его руки были такими огромными, что не помещались на бумаге.

Процесс сертификации и возвращения на волю ускорился, когда давний охранник услышал шум и стал настаивать, что Сайго, пытавшийся покинуть тюрьму, был тем же самым Сайго, который отбывал наказание.

На выходе ему вернули одежду и позволили переодеться. Единственное, что сказал ему надзиратель: «Не возвращайся слишком рано». Сайго хотелось сказать ему тысячу вещей в ответ, но он придержал язык.

Как только Сайго вышел, он увидел свою команду. Его ждали пять черных «Мерседесов», чтобы отвезти домой в Мачиду. Там был Ямада и несколько солдат. Сайго казалось, что все осталось по-прежнему. Вскоре он убедился в обратном.