Через пару часов взвод, обогнав несколько войсковых колонн, соединился с основными силами полка.

— Двое убито, господин капитан, одного раненого в лазаретный обоз определили, — докладывал командиру эскадрона итоги боя у гати Тимофей. — Драгуну Очепову улан копьём плечо вскользь задел. Рана неопасная. Просит его в лазарет не отправлять. Говорит, что в седле он быстрее поправится.

— Ещё трое выбыло, — вздохнув, произнёс Копорский. — Главного сражения не давали, а в эскадронах строевых чинов уже чуть ли не треть словно корова языком слизнула. Если и дальше так пойдёт, воевать некем будет. Одна надежда на подкрепления.

— Ожидаются, Пётр Сергеевич? — встрепенулся Гончаров.

— Ну как ожидаются, — произнёс тот, пожимая плечами. — Вроде говорят, что резервный полк из-под Конотопа идёт. В тамошнее рекрутское депо ведь наш полковой командир Семеко Савва Яковлевич ещё зимой был отряжён, для формирования резервов. Потому и командует здесь барон Штакельберг, пока он там рекрутами занимается. Думали ведь в каждый из полков по пятому строевому эскадрону добавить, а получил его только один наш, Киевский, из дунайского пополнения. Но теперь даже не знаю, будут ли вообще в других полках дополнительные вводить[42]. Здесь хотя бы те эскадроны, что и так сейчас есть, укомплектовать бы. Наша бригада ещё свою боеспособность сохранила, а вот в двенадцатой Харьковский драгунский французы ох как хорошо потрепали. Ладно, пока идём в сторону Дорогобужа, командование хочет собрать там все войска, расстроенные и разъединённые отходом от Смоленска. Может, и на генеральное сражение даже решится, посмотрим. Наше дело, Тимофей, пока что марш.

Пройдя около десяти вёрст по ночным дорогам, уже под утро на выгоне какого-то сельца барон Штакельберг дал полку два часа отдыха.

— В первую очередь обихаживаем коней! — покрикивали командиры эскадронов. — Потом о себе будете думать!

— По гарнцу овса насыпаем! — сообщил подошедший от Копорского Тимофей. — Потом всех коней на выпас. В саквах только на один день фуража осталось. Не знаю, когда пополнят.

Янтарь хрумкал, опуская морду в кожаное ведро.

— Ешь-ешь, коняка. — Тимофей погладил его по холке. — Потом тебя Степаныч ближе к лесу отгонит, там и трава погуще.

Словно понимая, о чём речь, тот вытащил из ведра башку и, мотнув ей, громко фыркнул.

— Не балуй, а то сухарь не дам! — буркнул поручик. — Ешь давай, не отвлекайся.

Небо на востоке начинало сереть. Откуда-то издали из-за леса еле слышно бумкнуло, потом ещё, ещё, и разрозненные выстрелы слились в канонаду.

— Пушки бьют, — остановил коня проезжавший мимо Петровский. — Гляди, как рано начали.

— А где это, господин майор? — поинтересовался Тимофей.

— Отряд генерала Тучкова с подошедшими к нему подкреплениями второй день французов у Валутиной горы сдерживает, — пояснил тот. — Лишь бы до полудня его войска устояли, иначе неприятель нам пути отхода перекроет. Так что долгого отдыха тут не получится, поручик. Ещё час — и все выходим на марш.

Драгуны перекусили сухарями, запили их водой, и после небольшого отдыха полк продолжил движение. На большую Московскую дорогу вышли у деревни Тычининой. Вправо, в ту сторону, где гремело сражение, катила на передках конноартиллерийская рота, перед ней скакал эскадрон гусар.

— В сторону, в сторону! — горланил офицер с майорским горжетом. — Дай проход подкреплению!

— Полк, вправо принять! — рявкнул Штакельберг. — Стой!

Мимо, подпрыгивая на ухабах, прокатились орудия. Только было подполковник хотел дать команду возобновить марш, как показалась колонна лёгкой пехоты. Запылённые егеря, держа свои укороченные ружья на плечах, шли быстрым шагом.

— Видать, жаркое дело. — Копорский кивнул в ту сторону, откуда долетели звуки канонады. — Гляди-ка, подкрепления подбрасывают. Не смогли французы нас тут перехватить, теперь-то уж армиям прямая дорога к Дорогобужу или Вязьме.

С головы колонны долетела команда, и драгуны, выйдя на дорогу, продолжили марш. Перейдя у Соловьёвой переправы через Днепр, армии достигли Дорогобужа двенадцатого августа. С утра оба командующих армиями предприняли объезд своих войск и окрестностей с целью определения места для генерального сражения.

— Князь Багратион в страшном гневе был, — рассказывал командирам эскадронов квартирмейстер. — При всех позволил себе ответственного за возведение укреплений полковника Карла Толя обругать. Требовал или расстрелять его, или разжаловать в солдаты. Позиция, дескать, и так тут плохая, слишком тесная для манёвра, так ещё и укрепления чуть ли не боком или тылом по направлению ожидаемого подхода неприятеля заложили.

— И что же, разжаловали? — поинтересовался капитан Волощенко.

— Ну коне-ечно, — протянул насмешливо майор. — У Барклая-де-Толли особая приязнь к этому полковнику. Решают теперь, а стоит ли вообще тут в оборону вставать, или, может, лучше сразу на Вязьму отходить. Ну и по нам тоже, кстати, есть указание. Велено было дозоры отправить по окрестностям. Трём полуэскадронам надлежит выехать по своим направлениям уже через пару часов. Каждому из них придаётся по сотне казаков. Барон решил, что пойдут в дозор полуэскадроны от капитанов Аврамова, Нарвойша и Копорского. Ставьте во главе их своих заместителей, господа, называете их фамилии, а я доложусь полковнику Эммануэлю. Дальше уже решат, какая казачья сотня и за кем будет.

— Отдохнули, называется, — увязывая и крепя саквы, ворчал Ярыгин. — Что это за война такая, всё время в седле. Только под Смоленском и дали передышку, а потом опять погнали.

— Подтяни. — Вахмистр дёрнул за ремень подпруги. — А то вон слабинка какая.

— Наум Варламович, ну а то я сам не знаю! — буркнул Степан. — Скоро десять лет, как в седле. Небось, уж не дурной.

— А мне всё равно сколько: десять, двадцать лет у тебя выслуги али полгода! — рявкнул тот. — Порядок для всех един! И каждый находящийся на государевой службе должен беспорочно её исполнять! Подтяни, тебе говорю!

— Да подтяну я, подтяну, Наум Варламович. — Ярыгин взялся за ремень. — Во-от, даже мизинец не протолкнёшь. — Он показал результат вахмистру. — Видите?

— Вижу, — произнёс тот, насупившись. — Аркан ещё глянь. Хорошо его вокруг баклашки увязал? Вижу, вижу, ладно. — И пошёл дальше.

— И ходют тут, и ходют, собраться спокойно не дадут, — проворчал, расправляя полу вальтрапа, Степан. — И так ведь все от усталости дёрганые, так нет ведь, ещё докучать нужно.

— Всё у своих проверил? — спросил у подъехавшего Тимофея Назимов.

— Как и говорили: провиант и фураж с собой на двое суток, — подтвердил поручик. — Патроны с большим запасом мы не стали, Александр Маратович, брать, в седельные чемоданы с полсотни положили, ну и при себе ещё в лядунках есть.

— Ладно, лишняя тяжесть в разъезде нам ни к чему, — согласился с ним штабс-капитан. — Не для боя ведь мы едем. Я так думаю, что уже завтра к вечеру в полк вернёмся.

— Назимов, штабс-капитан Назимов! — окликал выезжавшие отряды казачий командир.

— Я Назимов! — откликнулся Александр Маратович.

— Есаул Чеботарёв! — представился командир казаков. — Третья сотня Донского полка Андриянова! Велено с вами идти.

— Видел, знаю вас, — сказал Назимов. — Были уже как-то вместе в деле. С нашими фланкёрами ведь дозорили, есаул. — Он кивнул на чуть отставшего Гончарова.

— О-о-о, точно, здорово, Тимофей! — воскликнул, широко улыбнувшись, казак. — Мы с ним ещё ведь у Немана, у самой границы от улан отбивались! — сообщил он Назимову.

— Здорово, Павел Невзорович, — подал руку, подъехав, поручик. — А где же хорунжий ваш — Хижняк Лука. Что-то не видать его?

— Раненый он, — пояснил есаул. — Под Смоленском сабельный удар пропустил. Скулу и щёку ему прорубило, а ухо так и вообще под корень срезало. Крови шибко много Лука потерял. Вот только-только вставать начал, а то ведь всё пластом лежал. Встал — и с нами давай сразу проситься, а сам ведь ещё слабый — аж шатает его. Нет ведь, рвётся, поквитаться ему надо! Ну куды же такому? Кое-как в лагере вот оставил. Куда едем-то, старшо́й? — Он перевёл взгляд на Назимова.

— Нашему отряду приказано следовать в сторону Ярцево, — пояснил тот. — Сначала вдоль Днепра двигаемся, а потом дальше лесным просёлком. Около Ярцева нам нужно будет оглядеться и, если со стороны Духовщины не видно подходящего неприятеля, потом спуститься по реке Вопь к Соловьёвой переправе, а уж потом обратно к себе так же вдоль Днепра выезжать.

— Ну чего, всё понятно. Командуй, штабс-капитан.

— Александром Маратовичем меня зовут. Если хочешь, можешь, есаул, так называть. Отряд, за мной! — И дав шенкелей коню, Назимов повёл отряд за собой.

Вёрст двадцать ехали вдоль извилистого днепровского берега. Дорога была хорошо набитая, светило солнце, на полях работали крестьяне. Несколько раз отряду попадались телеги, перевозившие для обмолота на ток сжатую рожь.

На все расспросы драгун ответ у крестьян был один: никаких войск они не видели, вот только если казаки недавно проскакивали, а так всё тихо.

— Не добрались ещё сюда французы, — промолвил, оглядывая с возвышенности поле и опушку леса, Чеботарёв. — Местные совсем непуганые. У Слуцка или Могилёва в разъезд выезжаешь — а вокруг пусто, вообще никого не видать. А и найдёшь даже — зыркают, молчат как сычи, слово из них не выдавишь. Потому как войну уже люди почуяли, и для них любой, кто с оружием, хоть это француз, а хоть даже и русский, — это беда. И лучше бы от неё вовремя укрыться. А тут вон бабы посередь поля с серпом стоят и глазеют.

— А чего такого-то, ну стоят и стоят? — пожав плечами, заметил Новицкий. — Где же им быть-то в страду, как не на поле? Одни мужики, что ли, рожь приберут?

— Эх, мил человек, молод ты ещё, — произнёс, пожимая плечами, есаул. — Француз придёт, и баб вообще не увидишь. А то, скажи, не знаешь, чего они с ними творят?

Русло Днепра повернуло на юг, а с ним и идущая вдоль берега дорога. Путь отряда лежал севернее по мало набитому просёлку.

— Тимофей, десятка полтора твоих фланкёров нужно в головной дозор определить, — обратился к поручику Назимов. — Сам понимаешь, от открытой у реки местности в лесную сторону отъезжаем, тут глаз да глаз нужен.

— Александр Маратович, во взводе сейчас всего-то двадцать три драгуна со мной, давайте уж мы все вместе будем? — попросил Тимофей. — Чего уж дробиться.

— Ладно. — Штабс-капитан махнул рукой. — Учить мне тебя не нужно. Едете в полверсте от основного отряда. Коли неприятель вас обнаружит, тревогу выстрелом подадите. А так старайтесь, конечно же, скрытно держаться. Если заметили его первым — затаились, а нам вестового отправили.

— Семёнко, с двумя десятками тоже в головной! — Есаул махнул рукой ехавшему рядом уряднику. — Хижняка нет, так Семёнко у нас лучший для такого, — пояснил он штабс-капитану.

— Взвод, за мной! Аллюр рысью! — скомандовал Гончаров. — Отделение Блохина едет впереди, в полсотне шагов! Марш, марш!

Местность неподалёку от Днепра была сырая, изрезанная множеством ручьёв и речушек, густо поросшая деревьями и кустарником, да к тому же ещё и изобилующая оврагами и сырыми низинами, поэтому скорость движения отряда была небольшой. Уже под вечер дозор выехал к небольшой, в полтора десятка дворов, деревеньке. Внимательно осмотрев её издали, драгуны ничего подозрительного не заметили, и Тимофей послал на разведку пятёрку во главе с Балабановым.

— Елистрат, как только её проверите, махнёшь нам с околицы, — наказывал старшему пятёрки поручик. — Если что вдруг не так — стреляете и сразу же скачете в нашу сторону. Будет за вами погоня — собьём её.

— Понял, вашбродь. Поехали, ребята!

— Оружие держать в полной готовности! — скомандовал оставшимся на опушке драгунам из взвода Тимофей. — Разъехались в стороны и ждём команды.

Пятёрка заехала в деревню, и какое-то время никого не было видно. Но вот на околицу выехал всадник и помахал рукой.

— Всё спокойно, это сам Балабанов, — опознал его поручик. — Поехали!

— Тихо всё время было, барин, — услужливо кланяясь, рассказывал Назимову местный староста. — Два дня назад только отряд казаков проезжал со стороны Ярцево. Старший их говорит, что французы, дескать, идут, а уж где они идут, куда и откуда — непонятно. Может, вовсе даже и не к нам? У нас ведь тут такая глухомань в округе! Мы же здесь со всех сторон большими реками окружены. Там вон Днепр широченный. — Он махнул рукой, указывая на юг. — А там, и там — река Вопь. Тоже, однако, многоводная. Мы вот барину оброк отвозили о прошлом месяце в Смоленск, так он и говорит: «Ничего не бойтесь, не дойдёт до вас хранцуз». А уж он-то, наш барин, очень знающий, сам ведь в своё время ещё при матушке императрице в войсках служил.

— Нет более Смоленска, сгорел, — произнёс как-то буднично штабс-капитан. — Павел Невзорович, я себе эту избу на постой беру. — Он показал рукой на дом старосты. — Хочешь, со мной вместе квартируйся. Похоже, она тут самая лучшая. Тимофей, Александр, людей на постой определите и распределите караулы сами. Но так, чтобы в каждом не менее десятка человек было.

— Как Смоленск сгорел? — спросил оторопевший староста. — Быть такого не может! Там ведь тышши домов, огромная крепость, улицы, мощённые камнем! Там ведь самый важный генерал с губернатором жили! Да ведь там у нашего барина каменный дом!

— Вот так и сгорел дотла город, — проговорил, пожав плечами, Новицкий. — Ну что, Тимофей, как ночь делить будем? Тебе или мне первую половину? А может, мы жребий бросим?

— Давай, — согласился поручик. — У меня орёл.

Перебрёхивались взбудораженные множеством чужих людей собаки, а в воздухе, перебив запах навоза, пахло свежеиспечённым хлебом.

— Прямо как у нас в начале октября на Покров, — произнёс, принюхиваясь, Балабанов. — Первый хороший морозец — и вот так же во всех избах караваи на праздник пекут. Сено везёшь с дальнего стога, а ещё задолго до околицы запах ноздрю щекочет.

— И у нас так же, — подтвердил Клоков. — А ещё дымком пахнет, в каком сарайке коровка замычит, а из какого в сумерках гогот гусей слышится.

— У гуся осенью век короткий, уже на Казанскую большую часть порубят и ощиплют, — произнёс прислушивавшийся к ночным звукам Чанов. — Вот они и волнуются, словно знают свой век. А эти-то чего заливаются? — буркнул он недовольно. — И лают, и лают, всё не угомонятся. Слушать не дают.

— Так ведь начало ночи, Иван Ильич, небось, или наши, или казаки не угомонятся, по двору ходят, вот они и гавкают, — заметил Хмельков. — Небось, только к смене прапорщика затихнут.

— Может быть, — согласился Чанов. — Ладно, стойте пока, пойду я к Лёньке, что ли, схожу. — И проверив, надёжно ли связаны между собой перегораживающие проезд телеги, унтер-офицер пошагал в другой конец улицы.

Поднялись с рассветом, как и селяне. На печи и полатях оставались только лишь старики да малые дети, все взрослые были уже при деле. Накормив овсом и напоив коней, перекусили сами. Солнце только-только начало припекать, а отряд уже шёл по просёлку. Часа через два хода от двигавшегося впереди отделения Блохина прискакал вестовым Стригунов.

— Вашбродь, в полуверсте за этим леском сельцо. — Он показал, вытянув руку. — Похоже, та самая Ольховка, про которую староста на ночлеге говорил. Суета там какая-то творится, люди мелькают и вроде даже конные. Леонид Иваныч не разрешил никому из леса выезжать, приказал затаиться, а меня к вам послал.

— Взвод, за мной! — гаркнул Гончаров и погнал Янтаря рысью. Минуты три — и весь дозор собрался на опушке. — И правда конные, — произнёс, всматриваясь, поручик. — Подзорной трубы, жаль, нет, сложно что-либо разобрать, наши это или французы.

Вдруг из околицы выскочили двое и бросились в сторону леса. Прошло несколько минут, и вслед за ними поскакали два всадника.

— Баба! Баба передняя! — возбуждённо выкрикнул Блохин. — Вашбродь, точно говорю — баба впереди бежит! Вон подол задрала, гляньте!

— Точно, — произнёс, рассмотрев детали одежды, Гончаров. — А этот, который сзади, что?

— Похоже, прикрывает он её, — прокомментировал Чанов. — Вон со стога жердину сорвал.

Действительно, бежавший позади мужик сорвал со стожка длинную палку и встал на пути скачущих.

Всадники притормозили и, разделившись, начали заходить на него с обоих боков. До ушей драгун долетели их крики.

— Убьют ведь его, вашбродь! — воскликнул, выдёргивая штуцер из бушмата, Лёнька. — Дайте я одного собью! — И вскинув ружьё, прижал приклад к плечу.

— Стоять! — рявкнул Тимофей. — Не вздумай даже стрелять! Всех, кто в селе есть, поднимешь! Стоять, Лёня!

Между тем на выгоне разыгралась трагедия, раздался выстрел, и стоявший с жердиной мужик, выпустив её из рук, рухнул на землю. Что-то прогорланив, всадники поскакали вслед за второй жертвой.

— Ну быстрей! Ну же! Давай, давай! Да беги ты скорее, дура! — волновались, выглядывая из зарослей, драгуны. Как видно, убегавшая обессилила, и погоня начала её быстро настигать. В сотне шагов от опушки молодая женщина споткнулась и рухнула на землю. Подскакавшие всадники, гарцуя, кружили перед ней. Вот они спрыгнули с сёдел и, схватив, потащили свою жертву к ближайшему стогу.

— Снасильничают, вашбродь, — прохрипел Блохин. — Ей же потом только в петлю. Пулей нельзя, так дайте мы их в ножи возьмём? По-нашему, по-кавказски?

— По-кавказски, говоришь, — процедил Тимофей. — Клушин, держи коня! — рявкнул он, выскакивая из седла. — Чанов, Ярыгин, Медведев, ружья оставить, при себе только ножи. За мной! — И пригнувшись, выбежал из кустов. Прикрываясь ближайшим к опушке стогом, четвёрка пробежала половину расстояния. Ещё рывок! «Только бы не заметили, только бы не обернулись!» — била в голове у Тимофея мысль. Но нет, насильники были сильно заняты, как видно, женщина сопротивлялась, слышался визг и грубые мужские выкрики.

Двадцать шагов, десять! Раздался треск раздираемой одежды. Последний рывок! Тот всадник, что был справа, как видно услышав за спиной топот, повернул голову. Его глаза расширились от ужаса, рот открылся, чтобы закричать. Поздно! Метнувшись, Тимофей схватил его левой рукой за плечо, а правая, с зажатой в ней камой, боковым хватом резко рванула, разрезая глотку. Фонтан горячей крови окатил всё вокруг. Тот насильник, что наполз на женщину слева, обмяк и уронил голову на свою жертву.

— Готов, — выдохнул Чанов, выдёргивая у него из спины кинжал.

— А-а-а-а! — тонко завизжала баба.

— Тише, тише, голуба, свои, — стаскивая с неё тело убитого произнёс Ярыгин. — Русские мы, не бойся. Кончали извергов.

— А-а-а! — всё кричала та в истерике.

— Прикройся. — Степан поправил подол. — И оботрись чем-нибудь. Вон как юшкой забрызгало.

— Да пусть покричит, — посоветовал Чанов. — Пусть поплачет, бабам так легче, чем в себе держать. Что дальше делать будем, вашбродь? — спросил он у Тимофея.

— Что делать, что делать? — проговорил тот, вытирая о мундир убитого лезвие. — Тихо уже не получится отъехать, наследили. — Он кивнул на трупы. — Знать бы, кто такие и сколько их в селе.

— Как зовут? — Он присел около бабы. Та перестала голосить и, глядя испуганно на драгун, всхлипывая, подвывала. — Зовут, говорю, как?! Какая деревня? Сколько в ней французов? Что делают?

Дрожа всем телом, та только лишь мотала головой.

— Тихо-тихо, милая. — Чанов прижал её голову к груди. — Ты поплачь, поплачь, а потом всё нам расскажи. А мы за тебя, за всех вас с ними поквитаемся. Ну же, поплачь, милая.

Уткнувшись ему в мундир, женщина разрыдалась.

— А ну-ка, отошли, братцы! — воскликнул Тимофей. — Не мешайте Ване.

Выглянув из-за стога, он ещё раз внимательно всё оглядел. «Десятка два изб, слева к околице подходит заросшая кустами речушка, вокруг села лес, — бежали в голове мысли. — От околицы до опушки довольно приличное расстояние. Если поскачешь напрямую — точно заметят и изготовятся к бою. А если части отряда спешиться и по руслу реки прямо к деревне выйти? А потом с берега и на улицу, а всем остальным намётом в село?»

— Во-от, легче стало? — ворковал за спиной Чанов. — Ну вот же, молодец, давай-давай, милая, рассказывай.

Время шло, наконец Тимофей принял решение.

— Братцы, дальше тянуть нам никак нельзя, могут этих спохватиться. — Он кивнул на лежавшие неподвижно тела. — Медведев, Ярыгин, вы ловите коней и ведёте их сюда, у вас это лучше всего получится. Мы, Ваня, в это время с тобой переодеваемся в мундиры этих. Потом ребята осторожно перебегают к нашим и рассказывают, что в селе около сотни французов из фуражирского отряда. Судя по всему, половина его — это охрана из строевых всадников, то ли драгун, то ли конных егерей, мундир какой-то непонятный, а вот все остальные — обозные. Так что вырубить их, я думаю, можно. Часть нашего отряда пусть штабс-капитан посылает вдоль русла реки в пешем порядке. Остальные пускай ждут нашего сигнала на конях. Мы с Чановым заедем в село, и по первому нашему выстрелу пусть все его атакуют. Запомнили? — Он посмотрел на Медведева с Ярыгиным. — Тогда бегом за конями! — скомандовал, заметив их утвердительный кивок.

«Рискованно, как же рискованно! — била в голове мысль, пока натягивал пропитанный кровью чужой мундир. — А если фуражиры спохватятся, что двоих слишком долго нет? А если им пора уже выходить с награбленным? А если наши по реке не успеют к селу подойти, а мы в это время уже в него заедем?» Десятки «если» крутились в сознании. Но решение уже принято, и отступать было поздно. Взяв за повод приведённого ему коня, Тимофей, огладил его бока, ласково приговаривая. Нужно было, пока есть время, хоть немного познакомиться с животным. От того, сможет ли он с ним поладить, сейчас тоже многое зависело. Ребята, пригнувшись и прикрываясь стогом, перебежали к опушке, и Тимофей махнул рукой Чанову.

— Выходим, Ваня! Поводим пока за собой животину, время потянем. Если что — мы с тобой на виду и с нами всё хорошо. Небось, не разглядят с околицы подмену. А мы ещё и на головы каски натянем.

На боку у лошадей действительно были приторочены похожие на их драгунские. Только чёрная кожа у французских была отделана медью, на налобнике виднелась тиснёная имперская эмблема, а сверху крепился ярко-красный гребень из крашеного плюмажа. Надев головной убор, затянули на подбородках и чешуйчатые ремни.

На тело была надета короткополая двубортная зелёная куртка с красным воротником и лацканами. Поверх неё затянут светло-коричневый поясной ремень и перевязь лядунки. Погоны на плечах были зелёные с красной выпушкой. На ногах красные рейтузы.

Поручик оглядел одетого так же, как и он, Чанова.

— Ну, прямо вылитый французский кавалерист! А вот свои кобуры, Ваня, мы на себя накинем, — произнёс он, продевая ремень через плечо. — Два пистоля в нашем положении уж никак лишними не будут.

Время летело неумолимо. Встав на виду у дороги, Тимофей пристально смотрел на въезд в село. Там мелькали люди, вот с ближайшего двора выкатилась на улицу запряжённая парой лошадей телега.

— Похоже, собираются, вашбродь, — заметил Чанов. — А это не по нашу ли душу?

Выехавший на околицу всадник, что-то прокричав, махнул драгунам рукой.

— Oui, oui![43] — Тимофей помахал ему в ответ. — Ну всё, Ваня, вот и пришло наше время, — сообщил он, откинув от ольстрядей полу вальтрапа. — Не спешим, спокойно седлаем коней и тихонько едем в село. Курки на пистолях и карабине взведены, всё делаешь так же, как и я. Поехали!

«Только бы наши всё успели сделать, только бы они по реке подошли!» — будоражила сознание тревожная мысль. Вот и околица. Тот всадник, что им махал, ехал шагах в двадцати впереди к центру села. На обочине улицы стояло несколько запряжённых и нагруженных мешками телег. Около них суетились военные в более скромных мундирах, чем у строевых. На голове у многих были фуражные шапки с кисточками. Примерно такие же, только более блёклые, довелось носить когда-то и ему в рекрутском депо.

— Qu'est-ce qui t'a pris autant de temps?![44] — прокричал, полуобернувшись, всадник.

— Чего это он, вашбродь? — прошептал ехавший рядом Чанов.

— Да хрен его знает, — потянув из ольстряди пистоль, ответил еле слышно Тимофей. — Oui, oui, monsieur! — откликнулся он, закашлявшись.

— Idiot. — Пожав плечами, француз отвернулся.

В самом центре села дорога расширялась, образуя небольшой пустырь, посередине, возле колодца, уже стояло около десятка загруженных телег. Примерно два десятка всадников сидели в сёдлах, держа в руках пики, ещё как минимум столько же поили из кожаных вёдер коней. Два важных француза с белыми султанами, закреплёнными слева от плюмажа, покрикивали на всех окружающих, как видно руководя процессом подготовки к маршу. На росшей тут же берёзе висели, покачиваясь на верёвках, два тела.

— Victor, alignez les Chevaulegers![45] — крикнул ехавшему впереди всаднику один из «важных французов». — Hé, les idiots, qu'est-ce que vous faites ici?![46] — рявкнул он, направляясь в сторону Тимофея.

— Стреляй, Ваня! — гаркнул, разряжая оба пистоля в начальство, поручик.

Скинув французские пистоли, чтобы не мешали, он вырвал из нагрудных кобур свои личные и выстрелил в ближайших всадников.

— Ура-а! Эскадрон, в атаку! Руби их!

На улице поднялся страшный гомон. Не понимая, что происходит, метались по улице конные и пешие. Палили куда-то из ружей. Ошалевшие от шума лошади понеслись, сталкивая между собой телеги. Сидевшие в них обозные орали, настёгивая и пытаясь разъехаться.

— Козакис! — разобрал знакомое ему слово, срубая на скаку неприятельского всадника, Тимофей.

— Ура-а! — донёсся атакующий клич с реки.

— Ура-а! — мчась во весь опор по выгону, кричала казачья сотня. — Ура-а!

Спасло двух драгунов только то, что, сразу потеряв старших, у французов некому было подавить охватившую их отряд панику и возглавить сопротивление. Срубив мимоходом ещё пару всадников, Тимофей с Чановым выскочили по боковому переулку к реке.

— Свои, братцы! Свои! — прокричали они, стаскивая с голов каски. — Не стреляйте!

С примкнутыми к ружьям штыками навстречу бежал весь драгунский полуэскадрон.

— Живой, поручик! — воскликнул Назимов. — Скидывай с себя и кафтан, а то я чуть было пистоль не разрядил!

— Ура-а! — неслось уже с улицы. По ней, рубя бегущих французов, понеслась казачья сотня. Из бокового переулка выскакивали со штыками наперевес драгуны. — Ура! Бей гадов!

Очистив от неприятеля улицу, драгуны и спешившиеся казаки взялись за проверку дворов и строений, им в этом помогали озлобленные селяне. С вилами, топорами и косами, мужики и бабы вытаскивали из домов, погребов и сараев, с сеновалов и чердаков чужаков. Тут же на месте над ними и совершался самосуд.

— Не встревайте, Александр Маратович, — посоветовал штабс-капитану Чеботарёв. — Казаки в один двор заехали, а там у стенки дома вся семья расстрелянная лежит. Даже детей не пощадили, штыком закололи. Вы повешенных на берёзе видели? Ну уж про баб порченых я не говорю. Обозлился народ, освирепел, лучше такому под горячую руку не попадаться. Не будешь же силком у крестьян французов отбивать.

— Да мне бы хоть одного как языка, — произнёс, вздохнув, штабс-капитан. — Хоть узнать, из какого они полка, кто и с этого направления вообще тут наступает.

— Будет вам язык, — пообещал есаул.

— Тихо-тихо! — крикнул, успокаивая собравшуюся толпу селян, Назимов. — Один пусть говорит. Ты! — И ткнул пальцем в грудь более опрятно одетого мужика. — Тихо, я сказал! Ну, говори!

— Вчерась к нам они заехали, барин, — зачастил тот. — Сначала верхом заскочили, по улице с конца и в конец пролетели. Афоньку у колодца стоптали. Потом с сёдел спрыгнули и давай по избам шарить. Двух баб, Кузьмы Косого и Феди Неклюя, сразу снасильничали и ещё девку Ваньки Кузнеца. Ваня отбить её хотел, так его прямо в избе зарубили. Ну а потом уж обоз заехал. Важные хранцузы приказали всех селян у колодца собрать, с грехом пополам через своего толмача, похоже литвина, да вон того, который у забора валяется. — Он показал на окровавленный труп. — Вот, повелели нам по пять мешков ржи и пшеницы с каждой избы им сдать, да ещё по три овса или какой другой крупы, ежели овса нет. А ещё птицу и скотину отдать, сколько скажут, и овоща всякого. Староста наш, Василько, со старшим сыном Иваном начали было растолковывать, что вот только-только оброк барину отвезли, дескать, много это — пять мешков ржи и ещё три всякой крупы. На семя оставь, а ещё ведь и самим что-то есть надо. Ну вот и растолковали, на берёзе их повесили. А потом по избам, по амбарам всем скопом полезли, там уж не считал никто, сколько чего выносят. Телегу подогнали, нагрузили, глядь, и ещё одна подъезжает. Взамен бумажки сунули. — Он показал мятый исписанный клочок.

— А за что семью всю убили? — спросил Тимофей.

— А-а-а, ну это Петровых, — протянул мужик. — Там у Ерёмы лошадка справная была, видно, не захотел он её отдавать. Чё уж там случилось, никто не знает, мы ведь сами у своих изб бедовали. Только слышим: «Бах! Бах!» А потом со двора и телега его, запряжённая лошадью, и ещё две чужие, загруженные выкатились. Всё ироды подчистую выгребли. А семья — да, семья стрельнутая у стены лежит. Только двое малых успели в лес сбежать.

— Сволочи! — бросил, слушая, Новицкий. — Это же варварство! А как же правила цивилизованной войны?!

— Александр Маратович, есть язык! — крикнул, подъехав к толпе, Чеботарёв. — У леса его уже поймали, прыткий. Вы потолкуйте с ним пока. Ребятки его в тот сарай заперли и в караул встали, чтобы его до поры до времени не разорвали.

— Тимофей, распорядись тут, пока я буду допрашивать, — попросил Назимов. — Нужно добро селянам обратно раздать. Только так, чтобы каждый своё получил и друг с другом не разодрался. А то вон какие все распалённые.

Штабс-капитан отъехал, толпа шумела и волновалась, и Гончаров выстрелил в воздух из пистоля.

— Смирно! — рявкнул он в тишине. — Слушай меня как представителя власти государя императора! Сейчас из всех вас я выбираю представительство, которое будет по справедливости возвращать награбленное французами добро. Ты будешь теперь старостой. — Он ткнул пальцем в того мужика, который только что всё рассказывал. — А ну назовись!

— Так Силантьевы мы, — промолвил тот, стянув с головы шапку. — Яков Никитич.

— Ты, ты и ты! — Тимофей ткнул пальцами в ближайших к нему мужиков. — Вы будете в помощниках Якову Никитичу. Собирайте всё с телег сюда и распределяйте всё отбитое по справедливости. Убитых французов нужно похоронить подальше. Всё, что с них возьмёте, надёжно спрячете. Имейте в виду, их начальство спохватится и обязательно пошлёт отряд на поиски. Валите всё на нас, на казаков, что, дескать, окружили и вырубили всех у деревни. Только учтите — найдут их одежду или оружие у вас — сожгут всё село. И сделайте хороший схрон, что ли. У вас места заливные, болотистые, небось, есть такие, куда чужак не зайдёт? Вот и держите там оружие и часть зерна, только оружие прежде салом обильно смажьте. Будет худо, оружие вам пригодится. Ну и дозорную службу сделайте простейшую, пусть пара человек на дальних концах дороги за ней присматривают. Скоро француз совсем озвереет, за мешок ржи будет готов любого убить, по всей округе словно метлой пройдёт. Лихие времена наступают, православные, будете дружно держаться, глядишь, и переживёте их.

С суетой, гвалтом и руганью, как это обычно и бывает в любом общественном деле, но дело в итоге с места сдвинулось. С привезённых в центр села телег мешки начали потихоньку развозить обратно по избам. Прямо у колодца сваливали в кучу оружие и предметы военного имущества: укороченные кавалерийские ружья, пики, сабли, пистоли, патронные лядунки и ременную амуницию. Кое-что из этого драгуны и казаки разобрали, но осталось ещё прилично.

— Тимофей, заканчиваем! — крикнул вышедший с ближайшего двора Назимов. — Отряд, в походную колонну становись! На Ярцево не идём, выдвигаемся к Соловьёвой переправе!

— Гляди-ка, всё сидит. — Ярыгин кивнул на склонившуюся над телом мужа женщину. — Подъеду я, хоть на прощание чего скажу!

— Стоять! — Чанов схватил его за руку. — Не мешай ей, Стёпа. Не до прощаний ей сейчас. Горе у неё, не видишь, что ли? Пускай сама с собой побудет.

— Шестой полк лёгкой кавалерии — шевольжёров, — рассказывал ехавшим рядом офицерам Назимов. — Их фуражирский отряд это, господа, был. Французы у поляков переняли уланскую тактику и вооружение, потому и пики у всадников при себе. Тактику-то они переняли, а вот мундиры так и остались на них прежние, на драгунские похожие. Ну да не в этом суть. По словам языка, его полк входит в состав корпуса маршала Нея, который, выйдя из Смоленска, послан вдогон за нашей армией. Кроме него, он говорит, что ещё видел на марше кавалерию Мюрата и пехоту Понятовского, но будучи простым унтером, состав войск он, конечно же, не знал. Та-ак, что ещё рассказал? Говорит, что настроение у солдат падает, дескать, император им обещал быструю победу над русскими, а они всё дальше и дальше за нами уходят и конца этой войне не видать. Что начинают терпеть нужду в снабжении, потому, дескать, и приходится отнимать еду у населения. А да, ещё сказал, что в императорских бюллетенях, распространяемых по войскам, написано, что они вступили на чуждую им неприятельскую землю. Потому-то они и относятся подобающим образом с населением.

— Ну да, удобно всё на императора свалить, — буркнул ехавший позади Новицкий. — Насильничать и грабить тоже он приказал?

— А вот не нужно сейчас его обелять, господин прапорщик! — воскликнул Назимов. — Плевать он хотел на наше население! Хоть оно с всё голоду помрёт, ему всё равно. Ему, главное, армию провиантом и фуражом обеспечить! Это ведь не единичный случай, который мы только что видели, казаки про такое уже второй месяц рассказывают, и везде одно и то же: казни, грабёж и насилие. Значит, всё и всех в руководстве французской армии устраивает.

— Пленного-то куда дели? — насупившись, поинтересовался Новицкий.

— Да никуда я его не девал. Там, в сарае, остался.

— Так его же там крестьяне… — вскинулся прапорщик.

— И что, отпустить нужно было его?! — Назимов придержал коня, сравнявшись с молодым офицером. — Чтобы он потом туда новый отряд привёл — и всех крестьян поубивали? Нет уж, извините. Да-а, и так, для размышления, это именно он командовал тем отделением, которое семью во дворе дома расстреляло.

Подстегнув коня, Назимов вырвался вперёд, и несколько вёрст офицеры ехали молча, думая о своём.

Около дорожной развилки штабс-капитан остановил колонну.

— Павел Невзорович, у тебя четверо ранены, у меня один, — обратился он к казачьему есаулу. — Посылай-ка ты десяток своих со всеми нашими ранеными. Я донесение с ними для начальства сейчас напишу и передам, а в нём изложу всё то, что у пленного узнал. Ну а мы с этой развилки к Днепру, к Соловьёвой переправе, пойдём и посмотрим, как себя переправляющиеся там французы ведут.