Уходили по той же дороге, по которой только неделю назад наступали. Уже под утро, минуя Катынь, всадники увидели на горизонте малиновые, огненные всполохи. А ещё через несколько вёрст до них долетел гул канонады.

— Это чего же, Смоленск так пылает?! — волновались драгуны. — Вон всё небо в огне. А грохочет-то как! Похоже, нас в бой бросят!

Подожжённый вражеским огнём город пылал. Ещё третьего августа в него вошёл корпус генерала Раевского, вступивший вскоре в бой с французским авангардом маршала Нея. Корпус сумел продержаться до вечера четвёртого августа, когда к городу начали подтягиваться основные силы обеих русских армий. Они расположились севернее от города, готовясь вступить в битву. Командующий Второй армией князь Багратион считал необходимым дать здесь генеральное сражение, но Барклай-де-Толли, пользуясь правом главнокомандующего, настоял на отступлении. Он решил дать в Смоленске арьергардный бой, а основные силы отвести на запад. Ослабленный сражением корпус Раевского был отведён, а его заменил корпус Дохтурова и дивизии Неверовского с Коновницыным. В задачу этих сил входило продержаться сутки, чтобы прикрыть отход армий в сторону Вязьмы.

После упорного боя, продолжавшегося с переменным успехом пятнадцать часов, французы вытеснили полки Дохтурова из предместий, но никак не могли преодолеть оборону из крепостных стен. Уже во второй половине пятого августа к ним подкатили тяжёлые орудия, и они повели из них огонь, дабы разрушить или пробить бреши. Но из этого ничего не вышло, хотя местами они палили практически в упор. Старинная русская твердыня не поддавалась самым крупным ядрам. Словно мячи, они отскакивали от стен, поражая рикошетом французов.

Вот что писал в своих мемуарах участник этого сражения французский бригадный генерал граф Сегюр: «Развёртывая штурм, наши атакующие колонны оставляли длинный и широкий след из крови, раненых и мёртвых. Говорили, что один из батальонов, повёрнутый флангом к русским батареям, потерял целый ряд в своём подразделении от единственного ядра. Двадцать два человека пали разом».

Видя всё это, Наполеон отдал приказ стрелять по Смоленску зажигательными снарядами. Он рассчитывал, что пожар в тылу защитников крепости станет его союзником во время штурма. Град зажигательных бомб ударил по деревянным постройкам, из которых в основном и состояли в это время все русские города. Смоленск запылал. Дома, сараи, склады, церкви — всё сделанное из дерева пожирал огонь. Гром сотен пушек, раскаты ружейной пальбы, густой, едкий дым от гигантского пожара, огромное, вздымающееся над горящим городом пламя, багрово-чёрные тучи, треск разваливающихся и рушащихся зданий, воинственные крики сражающихся, стоны раненых и грохот барабанов атакующей пехоты — всё смешалось в адской картине огромной битвы.

Убедившись в неудаче атак на город и крепость, Наполеон вечером, в двадцать часов, отдал приказ о прекращении штурма. Он не желал более терять своих людей в бесплодных атаках. Враг отступил.

К утру шестого августа Смоленск превратился в груду дымящихся развалин. Из трёх тысяч домов в нём едва ли уцелела пара сотен. Жителей в городе не осталось, тысячи беженцев, бросив всё, шли с войсками на восток или бежали в леса. Русские потеряли в этом сражении десять тысяч своих солдат, французы — двадцать. Но самое главное, обе русские армии теперь могли, совершив обходной манёвр, выйти на главную Московскую дорогу и, сохранив боеспособность, отступить в сторону Москвы.

Оставленный же в днепровских предместьях отряд егерей ещё сутки держал оборону, прикрывая отход войск.

Особое внимание французы обратили на одно место, на правом берегу Днепра, откуда стреляли без промаха. Каждый выстрел из зарослей убивал или наносил рану врагу. В результате пристального наблюдения был обнаружен хорошо замаскированный русский стрелок. Тогда враги открыли по нему огонь, выстроив на берегу целую роту солдат. Но и это не помогло. Французы продолжали нести потери. Подкатили несколько орудий, чтобы разбить в щепки те деревья, за которыми он укрывался. Ядра ударили по ивам, свалили их, но стрелок всё так же продолжал вести точный огонь. Подкатили ещё несколько пушек. Только к вечеру шестого августа он перестал стрелять. Те французы, которые вели огневой поединок со стрелком, на следующее утро, заняв предместье, пошли осмотреть его позицию. Они долго шарили по днепровскому берегу, пока в итоге не нашли того страшного стрелка. Он был один, совершенно один. Русский воин, сжимая в руках штуцер, лежал, опрокинувшись навзничь, среди обломков ив. Это был унтер-офицер егерского полка. История не сохранила имени безвестного героя, но потрясённые его умением и героизмом враги надолго запомнили подвиг русского воина и запечатлели его в воспоминаниях, написанных о походе Наполеона 1812 года, ставя в пример своим солдатам.

По военным соображениям, учитывая огромную растянутость своих коммуникаций, Бонапарт хотел остановиться в Смоленске и зимовать на линии Днепра. Этого желали и его маршалы со всеми войсками. Но политика требовала иного. Чтобы иметь возможность спокойной зимовки, до этого ещё нужно было успеть уничтожить все русские армии. Покоряя Западную Европу, Наполеон в 1805, 1806 и 1809 годах каждый раз сначала разбивал вооружённые силы своих противников. В русском же походе 1812 года всё было не так. Уже до занятия Смоленска у императора Франции провалились все его планы. Ему не удалось разбить не только ни одну из русских армий, но даже и дивизию из их состава. Неуловимые и вполне себе боеспособные, они ускользнули от разгрома между Неманом и Днепром.

Внутреннее положение в самой Франции, военные неудачи в Испании и сомнительная преданность вассалов и всех подневольных союзников означали крайнюю непрочность тыла. Чтобы встать на зимовку в Смоленске, Наполеону была необходима громкая и решительная победа.

Рано утром пятого августа, отойдя от Смоленска, русские армии кружным путём, по просёлочным дорогам шли в направлении Соловьёвой переправы. Этот сложный манёвр требовал от войск значительных усилий и гораздо большего времени, чем понадобилось бы французам для проследования прямо от Смоленска по Московскому тракту.

Дорога у русских войск пролегала по глухим лесным просёлкам, то спускаясь в болотистые низины, то поднимаясь вверх в гору. Крутые подъёмы и спуски, полуразвалившиеся гати, узкие и ветхие мосты всё время затрудняли движение. Вынужденные остановки и преодоление болотистых мест отнимали много сил и времени.

Догнавшему основную колонну армии Киевскому драгунскому полку была поручена охрана войскового обоза. Значительную часть повозок в нём занимали раненые и обожжённые солдаты. Ехало немало и гражданских, как простолюдинов на телегах, так и господ в своих каретах.

— Тимофей, встанете тут, у этой гати. — Копорский показал рукой место. — Прикрывайте её, вон посмотри — слева к ней ещё один просёлок выходит. Не должен бы, конечно, сюда неприятель заскочить, далеко сейчас до него, но кто же его знает, лучше поберечься. Сниметесь, только когда арьергард подойдёт.

— Слушаюсь, господин капитан! — Тимофей козырнул. — Есть прикрыть гать!

Эскадрон пошёл дальше, а он с тридцатью своими драгунами остался на гиблом участке.

Подпрыгивая на настеленных по болотистому участку брёвнах и стуча по ним колёсами, катились полковые обозы. Вот подъехали на транспортных передках пушки. Видно было, как проминается под их тяжестью настил. Медленно, шаг за шагом, упираясь, широкогрудые битюги тащили их за собой. Артиллеристы, спрыгнув с передков, помогали коням, подталкивая большие орудийные колёса.

— И эх! И эх! Пошла, родимая! Давай! Давай! — покрикивали они хором. И пушка действительно, переваливаясь, медленно выходила с топкого участка на песчаный откос. Ещё немного, ещё одно усилие — и вот она уже выкатывается вверху на просёлочную дорогу. Орудийная прислуга прыгает в сёдла коней и на передки. — Но! Пошли! — А на гать заезжала очередная пушка.

Полусотня казаков, подойдя к болотине, свернула на боковой просёлок.

— Дозорить мы, ваше благородие, — пояснил поручику казачий хорунжий. — Велено боковыми дорогами вёрст на десять пройти. Обратно поедем — не стрельните ненароком.

— Лишь бы вы посветлу возвращались, — ответил Тимофей. — Днём уж, небось, разглядим, а если ночью, то издали кричите. Условное слово от вас — «Сосна». Крикнете — будем знать, что это вы. Взвод, стреножим коней! — скомандовал он драгунам. — Ружья держать при себе! Отделение Чанова дежурит у съезда с просёлка. Всем остальным рубить колья и вязать рогатки! Архип Степанович, у тебя заначка из пеньковой верёвки была. Раздай её.

— Да откуда же, вашбродь?! — откликнулся вязавший передние ноги Янтарю денщик. — У меня чуток только, вот для такого.

— Да знаю я, Степанович, сам видел, не жадничай. — Поручик укоризненно покачал головой. — И топор свой тоже дай. Братцы, колья нарубили, потом вяжем из них ежи и ставим их рядами! А какие просто под углом забиваем. Быстрей, быстрей, шевелимся!

— На-а, потом обратно отдашь. — Клушин протянул Лёньке моток верёвки.

— Так она ведь резаная вся будет, куда же её? — поинтересовался тот.

— А это уж моё дело — куда, — недовольно буркнул Степанович. — Твоё дело — вернуть. Ну, чего ждёшь?

— Топор ещё давай, — насупившись, произнёс тот. — Их благородие про него только что говорили. У нас всего-то по одному на отделение.

— На-а, репей. — Тот протянул инструмент, отвязав тряпицу с железной его части. — За топор я особо с тебя спрошу. Смотри у меня, Лёнька!

Свалив молодые деревца, их потом обрубали на трёхаршинные колья, часть из которых забивали углом, а из других вязали простейшие ежи. Уже через полчаса боковой просёлок, выходящий к гати, был надёжно перегорожен. А по ней всё это время беспрерывным потоком двигались войска и обозы.

— Два отделения стоит у рогаток, одно отдыхает! — удостоверившись, что хоть какая-та преграда от неожиданного налёта имеется, распорядился Тимофей. — Марк, Леонид, меняйте чановских. Иван, а вы стоянку разбейте. Пока вы на дороге дежурили, ребятки хорошо поработали. Архип Степанович вам уже даже воды натаскал.

Вскоре на сухом и возвышенном месте запылал костёр, а на вбитые рогатины поставили пару котлов.

— Братцы! Братцы! Здорово, братцы! — раздалось из проходившей по гати лазаретной повозки. — Федот! Игнат! Иван Ильич, я это, Еремей!

— Метельков! Метельков! — всполошились драгуны. — Нашего Метелькова везут! А где же Возжаев с Иванишиным?!

Готовившие стоянку драгуны кинулись к гати и, обступив повозку, помогли её закатить по склону.

— Поправляйся, Ерёмка! — махали ей вслед. — Долго не лежи, как лекаря отпустят, сразу к нам!

— Само собой! — откликнулся тот. — Прощевайте, ребята! Берегите себя!

— У Иванишина руку по локоть отрезали, — рассказывал, подойдя к дежурившим у преграды отделениям, Данилов. — Ерёма говорит, плохой он совсем, чернота выше отреза пошла, будут у самого плеча кость пилить. А Возжаев на поправку идёт, впереди он, в голове лазаретного обоза ехал, видать, дрых, оболтус, не увидал нас. Вроде скоро отпустить его обещали.

— Да-а, как же это нехорошо-то с Фомой получилось, — промолвил, качая головой, Усачёв. — Рядом со мной ведь стоял, постреливал, а потом как закричит! Глядь, а у него пуля кость размозжила, рука под углом висит, и кровь из неё хлещет.

— Всё, отвоевался паря. — Балабанов покачал головой. — Хороший Фома товарищ, безотказный, всегда готов был помочь.

Протопал батальон пехоты, мундиры и сапоги у солдат были в грязи, все лица в копоти, у многих виднелись следы от ожогов.

— Из Смоленска, похоже. — Тимофей кивнул на проходившую колонну. — Натерпелись ребятки.

Вслед за пехотинцами опять пошли повозки с беженцами. Верхом на тюках сидели малые дети, все те, кто был повзрослее, брели рядом с родителями.

— Горе людское, куда же им теперь? — сетовали драгуны. — Кто столько погорельцев примет? Семье али деревенской общине самой бы себя прокормить, а тут ещё лишние рты.

В одной из телег кобыла, как видно, чего-то испугалась, и у дёрнувшейся в сторону телеги колесо съехало в жижу.

— Но! Но! Пошла! — настёгивал бедное животное хозяин. За его спиной уже образовался затор. Несколько мужиков подошли подсобить, но их сил явно не хватало, чтобы выдернуть повозку из трясины.

— Скидывай в сторону! — орал с козлов кареты, стоявшей перед гатью, кучер. — Скидывай её! Проезд давай, у меня барыню утрясло!

— Да куды же я без телеги?! Не вывезу ведь своих! — суетился мужик. — Люди добрые, подсобите! У меня детишки — мал мала, семеро!

— Айда, ребята! — рявкнул, сбегая по склону к гати, Чанов. — А ну-ка, взялись дружно! А ну давай!

Клушин, подхватил несколько поленьев и, закинув за спину ружьё, поспешил на помощь.

— Вбок телегу выворачивай! Под колёса брёвна и поленья бросай! — крикнул он на ходу.

— Стоять! — рявкнул на дёрнувшихся было драгун Смирнов. — У нас караульная служба. Куда с поста рванули?!

В это самое время на просёлке что-то мелькнуло, и показался конный отряд.

— Казаки, похоже, возвращаются, — приложив ладонь к козырьку каски, произнёс Медведев. — Ну точно казаки, вон с пиками едут. Вашбродь, казачий разъезд по просёлку подъезжает!

— Что-то больно рано он, — проговорил, направляясь в сторону поста, Тимофей. — Видать, совсем дорога плохая, решили далеко не заезжать.

— Так это же не казаки, — прошептал, вглядываясь в отряд, Лёнька. — Только на передних кафтаны накинуты. Французы! — рявкнул он и, вскинув штуцер, выстрелил.

— Французы! — завопило несколько глоток, и вслед за штуцером Блохина громыхнули ружья.

— За Польске! До бою! Езус Марэя! — послышался клич, и кавалеристы, опустив пики, рванули вперёд.

— В две шеренги становись! — гаркнул, подбегая к кучкующимся драгунам, Тимофей. — В шеренги, я сказал, все! Штыки надеть! Це-елься!

Как минимум половина драгун успела изготовить свои ружья к бою. Остальные, суетясь, прищёлкивали к ним штыки, занимая место в строю.

— Взвод, залпом! — проорал Гончаров, целясь в приближавшегося с пикой в руках всадника. — Огонь!

Громыхнула дюжина стволов. Четверых всадников, скакавших в голове отряда, выбило из сёдел. Вздыбился и рухнул на землю вместе с седоком конь. К кольям и ежам подскочило сразу несколько кавалеристов в уже знакомых уланских мундирах. Один конь, за ним сразу второй с ходу напоролись на выставленную поперёк просёлка преграду. С диким ржанием, распарывая себе брюхо, подмял под себя ёж третий. Жало пики мелькнуло перед глазами, не помня как, Тимофей отбил его штыком в сторону. Вскрикнул от укола кто-то в шеренге. Выдернув один за другим из кобур пистоли, он разрядил их в метавшихся перед кольями улан. Хлопнуло ещё несколько выстрелов.

— Хурра! Бий! Клуць! — с отчаянным криком сбоку через пролом проскочило три всадника. У следующего за ними подстрелили коня, и он рухнул, перегораживая проход.

— Хурра-а-а! — вынеслись к гати трое прорвавшихся. Один с ходу проткнул копьём метнувшегося навстречу с жердиной Данилова Никиту. Второй рубанул саблей Носова.

— Бам! Бам! — разрядил в упор пистоли Чанов. Третий, оставшийся в живых улан, пронзил насквозь хозяина повозки и успел уколоть Утехина.

— Курва! — рявкнул он, целя пику в унтер-офицера.

Громыхнуло ружьё Клушина, и поляк свалился на брёвна гати.

— За мной! — рявкнул выскочивший с подъёма главной дороги капитан. — Вперёд, братцы! Ура!

— Ура! — С надетыми на ружьях штыками вслед за ним выбежала толпа пехотинцев.

Разворачивая своих коней, уланы ринулись прочь от драгунского заслона. Вслед им летели пули.

— Капитан Верницкий! — представился подбежавший командир пехотинцев. — Первый батальон, третья рота Муромского полка дивизии генерала Коновницына. — Что тут у вас, поручик?!

— Киевский драгунский полк. — Тимофей козырнул. — Польские уланы попытались к гати прорваться. Мы думали, это казаки, передние из них кафтаны на себя натянули. Кое-как разглядели. Трое к переправе всё же проскочили. — Он кивнул на лежавшие у бревенчатого настила тела.

— Поня-ятно. А мы вот отойти не успели. Поднялись с болотины, чуть прошли по дороге, и я своим портянки дал время перемотать. У самого тоже на ноге сбилась. А тут бах-бах за спиной и заполошные крики. Ну и развернул роту.

— Спасибо, господин капитан, — поблагодарил пехотинца Тимофей. — Вовремя вы поспели. Как знать, может, спешились бы поляки и накинулись бы всем скопом. Нас тут всего-то три десятка держало оборону. А теперь и того меньше. Может, встанете с нами?

— Нет, поручик, извини, не могу. Приказано ускоренным маршем к Соловьёвой переправе идти. Мы и так от полка отстали. Когда из Смоленска выходили, заплутали немного и чуть было под французскую колонну не угодили.

— Тяжело там было? — глядя на прожжённый в нескольких местах мундир, спросил сочувственно Тимофей.

— Да уж, несладко, — признался тот. — Французы как дурные прут, пушки палят, а кругом огонь пылает. Представляешь, на деревьях печёные яблоки висят. Срываем их, а они прямо как из печки! Вот ей-богу, не вру! До победы, дай Бог, доживу, стану рассказывать — ведь никто не поверит! Ладно, потопали мы. Прощай, поручик. Рота, в колонну по четверо становись! — крикнул он, отходя к дороге. — За мной, шагом марш!

— Обрезай постромки, сбрасывай! — Толпа у гати поднатужилась и, перевернув телегу, скинула её в болотину. По настилам из брёвен прокатилась карета какого-то барина, а за ней потянулись телеги простолюдинов. Чанов со своими драгунами выносили тела убитых Данилова Никиты и Носова Егора. Ковылял на своих двоих окровавленный Утехин, Ярыгин с Казаковым волокли хозяина скинутой в болото телеги, а за ними, стеная, шла в окружении плачущей ребятни его баба. Та ещё картина.

«Как же паршиво всё получилось, а ведь война только-только начинается. Сколько ещё ребяток в землю ляжет?» — крутились в голове мрачные мысли.

Хоронили убитых в одной могиле. Покойно, со сложенными на груди руками лежали два драгуна и простой русский мужик.

— Никита, Никита, как же так, — промолвил чуть слышно Тимофей. — Кавказ, Дунайскую кампанию прошёл и сгинул у смоленского болота.

— Такой тихий, спокойный всегда был, — произнёс Чанов. — Первая опора мне в артели.

— А Егорка как живой, — заметил Блохин. — Как будто сейчас откроет глаза, засмеётся и скажет: «А чего это вы тут столпились все, братцы?!»

— Закапываем, вашбродь? — спросил Смирнов. — Арьергард казачий уже отъехал.

— Закапывайте. Архип Степанович, читай молитву.

Земля упала на тела, и истошно взвыла жена погибшего мужика. Вскоре на насыпанный холмик установили три креста.

— Отделение, товьсь! — скомандовал поручик. — Пли!

Восемь ружейных стволов громыхнули прощальный салют.

— Куда вы теперь, Ефросинья? — спросил обнимавшую детей женщину Тимофей.

— В монастырь, барин, — ответила та тусклым, каким-то бесцветным голосом. — Есть тут рядом монастырь. Куда же ещё с детьми и без хозяина? Авось примут в прислугу.

— На вот, возьми, собрали мы что смогли. — Тимофей вложил в её руки кожаный кошель. — Прости, Ефросинья, ехать нам нужно, войска отошли. Прости Христа ради. — И опустив голову, пошёл в ту сторону, где драгуны седлали коней.

— Взвод, по коням! За мной, марш!