— Вот дела, считай, земляка встретили, ваше благородие, — удивлялся ехавший рядом Чанов. — Это что же получается, его аул вот прямо рядом с вами был?

— Ну, конечно, не прямо рядом, — ответил, усмехнувшись, Тимофей. — Но вот уезд — да, уезд один — Стерлитамакский.

— А моё село — оно тоже недалече, кстати, — вставил Блохин. — У нас только волости с их благородием разные. У меня Макаровская, а у господина поручика Верхоторская. Правда ведь, Тимофей Иванович?

— Правда, Лёнька, правда. Вот ведь как бывает. А я смотрю на этого Азата, слушаю, и как будто чем-то знакомым от него веет. Ну, думаю, показалось. Да не-ет, десять лет назад ведь могли только видеться. Ну, точно мерещится! А потом что-то в голове щёлкнуло, когда он отъезжал, ну я и спросил, откуда он родом. А тот: «Канакай, Стерлитамакский уезд». Тут уж всё в голове и сложилось.

— А чего же он Димэем вас кликал, ваше благородие? — поинтересовался Чанов. — «Я узнать, я узнать, — кричит, — Димэ-э-э».

— Да я откуда знаю? Ну, может, он имя моё так понимает.

— Да, конечно, Ванька, ты чего?! Он же нерусский! — воскликнул насмешливо Блохин. — Для него Тима — это всё равно что Дима, а Тимофей, стало быть, Димээй.

— Ну да, так и есть, — рассмеялся Чанов. — Как вы их ещё понимаете, вашбродь? Я смотрю, даже ихние слова знаете.

— Совсем немного. Утехин у тебя как там? Рана не кровит? Может, лучше в госпитальный обоз его?

— Нет, не надо в обоз, — ответил Чанов. — Порез неглубокий. Лекарь швы наложил и потом холстиной перетянул. Ну а мы со Степаном, как вы и наказывали, из той особой фляги с крепким хмельным всё хорошо пролили. Я сам буду за Митькой приглядывать, ваше благородие, не оставлю парня без внимания.

— Добро. Обеда не будет, сейчас дотемна всех станут скорым маршем гнать. Так что перекусываем на ходу сухарями. Нужно постараться горячим на ночёвке поужинать, хоть ту же болтушку затеять, но главное, чтобы горячая еда была. И коней, братцы, смотрите, чтобы не загнать. Овёс в саквах пока есть. Поим, кормим — всё как положено. В конях вся сила и весь смысл кавалерии.

Вечером двадцать пятого июня авангард Второй Западной армии, перейдя по мосту через реку Уша, миновал местечко Мир и вступил в достаточно большой, по меркам девятнадцатого века, город Несвиж. Солдаты были обессилены длительным маршем. Между тем им ещё предстояло преодолеть сто восемьдесят вёрст до Бобруйска и более ста до Могилёва, где и предполагалось переправиться через Днепр. Князь Багратион решил дать своим войскам два дня отдыха. Но как это сделать, когда, по донесениям разъездов, в дневном переходе позади них шла конница Жерома? А с севера, перекрывая проход к Минску, двигался корпус Даву, который вот-вот мог обрушиться на уставшую русскую армию.

— Нам нужен этот отдых, Матвей Иванович, позарез нужен, — объяснял атаману Платову князь Багратион. — Иначе ни полноценно сражаться, ни идти скорым маршем далее наша пехота не сможет. На твоих казаков и на кавалерию Сиверса сейчас одна надежда. Дайте нам эти два дня, атаман.

— Будут вам два дня, Пётр Иванович, — кивнул Платов. — Покажем французам, как могут биться казаки!

Двадцать шестого июня он лично объехал с командирами полков своего корпуса предстоящее место боя, указывая, где расставлять сотни и орудия второй Донской артиллерийской роты.

Утром следующего дня вышедший из Кореличей на Мир французский авангард из третьего уланского полка обнаружил казачий разъезд у реки Уша. Казаки дали залп из своих коротеньких ружей и пустились по дороге в сторону Мира. Три эскадрона улан бросились вдогон. В пылу преследования им казалось, что они вот-вот нагонят дерзких русских. Буквально на их плечах они ворвались в Мир, где были неожиданно атакованы пятью полками Платова. Окружённые со всех сторон поляки развернулись и попытались прорваться к своей бригаде, подходившей с северо-запада. Командир двадцать девятой бригады лёгкой кавалерии полковник Турно, видя бедственное положение своего авангарда, бросил на помощь пятнадцатый и шестнадцатый уланские полки, которые были тоже опрокинуты казаками и бросились в сторону речки Песчаной. Часть улан была отсечена от главных сил и прижата казаками к заболоченному берегу. Лошади завязли в топком месте, и, отбиваясь, все всадники были либо переколоты, либо взяты в плен. На этом первый день большого кавалерийского сражения при местечке Мир закончился. Задумка атамана Донского казачьего войска генерала от кавалерии Платова под названием вентерь[30] сработала.

Потери бригады Турно составили около шестисот всадников. Только пленными было взято двести пятьдесят уланов, из которых шестеро было эскадронными командирами. Потери казаков не превысили четырёх десятков.

Получив донесение от Платова о бое, Багратион сделал вывод, что французы повторят попытку наступать на следующий день. Поэтому он отдал приказ усилить Платова тремя конными и одним егерским полком.

Ночью с двадцать седьмого на двадцать восьмое июня эскадрон Тимофея был поднят по тревоге.

— Быстрее, быстрее седлаем коней! — метались с криками по местам квартирований подразделений штаб-офицеры. — Ахтырские гусары уже на дорогу вышли, а вы всё телитесь! Гончаров, почему твои люди не в колонне?! Выводи взвод!

— Есть, уже выходим, господин майор! — откликнулся, подтягивая ремень седла, Тимофей. — Побыстрее, братцы! Кто готов — выезжай на улицу, вставай по два в ряд!

Наконец, после ночной сутолоки и суеты колонна вытянулась из городских предместий.

На марше обогнали шедших скорым шагом стрелков пятого егерского полка.

— Шевели поршнями, пяхота! — присвистнув, выкрикнул озорно Очепов. — Чего так медленно?! Вам так и французов не останется!

— А ты подвези, дядя! — донеслось из колонны. — А то с седла-то хорошо хвалиться!

— Прыгай, племяш! — хохотнул Фрол. — Будешь меня с тылу охранять!

— Уймись, Рыжий! — одёрнул драгуна Чанов. — Вон начальство сюды скачет.

Мимо на рысях проскакали десятка два всадников. Один держал в руках зачехлённое знамя.

— Сам командир бригады в голову колонны поскакал, — кивнув вслед, произнёс Назимов. — А рядом со штабными трубачи и знаменосец. Похоже, Эммануэль лично полк в атаку желает вести.

— А чего, полковой шеф как-никак, — заметил Мозырев. — А этот бой обещает быть жарким. Да и первый он самый для регулярной кавалерии. До этого ведь всё больше казаки воевали, ну или наши взводы в дозорах. А тут сразу три полка в помощь казакам: наш, Ахтырский гусарский и Литовский уланский.

— Прибавить аллюр! Лёгкой рысью, ма-арш! — донеслось из головы колонны.

— Во-о, начальство озаботилось, что идём медленно, — проворчал Назимов. — Полковник Эммануэль из города подскакал, теперь дальше гнать будет.

— Эскадро-он, прибавить темп! — крикнул, обернувшись, Копорский. — Аллюр лёгкой рысью, марш!

Ускорившись, колонна драгун нагнала ахтырцев и далее шла вслед за ними.

Платов, задумывая повторить вчерашний тактический приём, приказал оставить Мир и, расположив одну сотню на дороге, спрятал три в лесу у деревни Симаково. Основные же силы он развернул в долине за лесом, справа от дороги Мир — Несвиж.

В полдень две бригады лёгкой кавалерии генералов Турно и Дзевановского, заняв без боя Мир, вышли на Несвиж. В авангарде двигался сильно потрёпанный во вчерашнем бою пятнадцатый уланский полк. Небольшие группы казаков, гарцуя перед поляками, дразнили их воображение лёгкостью победы. Но вторично заманить в засаду неприятеля не удалось. Наученные горьким опытом уланы постреливали, делали наскоки, но от главных сил не отдалялись. В дубовой поросли они разглядели засадные сотни, и в подкрепление пятнадцатому полку поспешил седьмой уланский. Поняв, что их замысел раскрыт, казаки отступили к главным силам.

— Постреливают! — прислушиваясь, произнёс Лёнька. — Не так чтобы часто, так, словно для острастки.

С лесной опушки, верстах в трёх от стоявших полков, начали выскакивать фигурки всадников.

— О-о, а это, похоже, казаки отступают! — заметил, кивнув в их сторону, Балабанов. — Видать, не смогли станичники ляхов порубить, сейчас и те выедут.

Действительно, прошло совсем немного времени, и на выходящей из леса дороге показалась большая колонна конницы.

— А вот и уланы, — произнёс, проверяя, как выходит из ножен сабля, Тимофей. — Взвод, осмотреть оружие!

Желая выманить большие силы неприятеля, Платов послал два казачьих полка в атаку. Развернувшись в лаву, казаки с криком и свистом накатили на линии кавалерии. Уланы держались. По команде казаки отъехали и затем вновь бросились в атаку. На помощь седьмому полку поспешила вся бригада генерала Турно. Казаки отскочили, но затем опять раз за разом продолжали накатывать на неприятеля.

Удостоверившись, что противник не даст себя выманить вперёд, Платов решился на общую атаку. Казачья лава ударила по выставленным линиям неприятельской кавалерии. Уланы держались, к ним всё время выходили из леса подкрепления, занимая новые позиции и контратакуя. Казаки откатывались и потом вновь атаковали.

— Аллюр шагом! — долетел сигнал полкового штаб-трубача. — Аллюр рысью!

Две линии русских кавалеристов начали свой разбег. Казачьи полки перед ними рубились с неприятелем. Впереди раздавались выстрелы, слышались крики и звон стали. Вот казаки отскочили, и трубы взревели: «Атака! Аллюр в карьер!»

— Ура-а! — Тимофей нёсся с саблей наголо. Левая рука, зажимая повод, удерживала пистоль. Вот они — плотные линии врага. На ветру колыхались красно-белые флажки пик и султаны конфедераток. Семьдесят, пятьдесят шагов до улан. Пора! И поручик, вытянув руку, выстрелил. Так же как и он, разрядила свои пистоли и вся первая линия. Попал, не попал — неважно. С лязгом, хрипом, громкими криками и ржанием животных сошлись в бою два непримиримых противника. Тимофей рубил, рубил, рубил, отбивая жала пик и сабельные клинки. Уворачивался, наскакивал, напирал сам, отъезжал, затем снова бросался вперёд. Дважды вражеская сталь вспарывала мундир, подсекая кожу. Раны были неглубокие, и он продолжал сражаться. Шёл тяжёлый, затяжной бой с противником, не уступающим в мастерстве и силе духа русским.

— Аппель! Аппель! — трубный сигнал вырвал его из суматохи схватки.

— Отходим! Отходим, братцы! — крикнул он, озираясь. — Взвод, ретирада! Отступаем!

Пятясь, драгуны начали выходить из боя. Но не тут-то было, теперь уже уланы, получив подкрепление, начали на них напирать. На дальней дистанции многим из них, имевшим на вооружении пики, было удобнее ими орудовать. Дважды уже проносилось в опасной близости от поручика острое жало. Одно древко удалось срубить. Улан, оскалив рот, сделал рывок, и Гончаров только в самый последний момент сумел уклониться, отбив пику вверх. Жало оцарапало плечо и рвануло эполет.

Щёлк! Длинная оперённая стрела ударила улана в грудь, и он упал с коня вбок. Свистнула над головой ещё одна, ещё, а до ушей долетел дикий визг и горловые крики. Отбросив в сторону пику, Тимофей развернул Янтаря, отъезжая. А к неприятельским линиям, выпустив тучу стрел, подскакивали башкирские сотни. Связав боем улан, они дали отойти Киевскому полку и сорвали контратаку противника.

После двухчасового кавалерийского боя наступил небольшой перерыв, причём с обеих сторон ждали подкреплений.

— Трое ранены, господин капитан, — доложился Копорскому Тимофей. — Одного, драгуна Возжаева, в лазарет отправил. Потерь во взводе нет.

— Сам как, сильно задели? — Командир эскадрона кивнул на окровавленные прорехи в мундире.

— Пустяки, Пётр Сергеевич. А в других взводах есть потери?

— Обошлось малой кровью, — облегчённо вздохнув, ответил Копорский. — Башкирцам спасибо, поддержали на отходе, а то и не знаю, как бы сложилось. Ладно, Тимофей, иди ко взводу. Скоро, наверное, опять атаковать будем. И эполет проследи, чтобы нашили. Не дело это без знаков различия на людях быть. Есть обер-офицерский, без бахромы? Может, дать?

— Найду, Пётр Сергеевич, — отмахнулся Гончаров и поспешил ко взводу.

Приближался вечер. Платов, наблюдая за движением дивизии Рожнецкого, видел, что больших подкреплений он не получил. Зато с минуту на минуту должны были подойти отозванные из авангарда казачьи полки Кутейникова.

— Атакуем всеми силами! — отдал приказ атаман.

Полки донских казаков, первый Башкирский, калмыцкий и конно-татарский ринулись лавой на неприятеля. В вытянутых линиях бросились Ахтырский гусарский[31], Литовский уланский и Киевский драгунский.

Снова сшибка, русские кавалеристы неистово зло рубились с польскими уланами. От множества коней на поляне было тесно. Палашом и саблей ударить было тяжело, не говоря уж о пиках. Русские напирали. Потихоньку поляки начали пятиться к лесу, и в этот самый момент на их левый фланг обрушилась подошедшая со стороны Столбцов свежая бригада генерала Кутейникова. Смяв одиннадцатый уланский полк поляков, она начала заходить в тыл всей дивизии Рожнецкого. До этого стойко оборонявшиеся враги бросились бежать. В их толпы врезались преследующие их казаки, они кололи и рубили бегущих. Только в местечке Мир, которое заняли резервы неприятеля, удалось остановить напор русских.

Кавалерийская дивизия противника опять потеряла свыше шестисот человек убитыми и ранеными, несколько сотен из её состава попало в плен, было наголову разбито шесть уланских полков.

Ночью этого же дня Платов докладывал Багратиону: «Поздравляю ваше сиятельство с победою, и победою редкою над кавалерией… Из шести полков неприятеля едва ли останется одна душа, или, может, несколько спасётся. У нас урон невелик по сему ретивому делу».

Действия казачьего атамана Платова в двухдневном сражении у местечка Мир являются образцом сочетания осторожности и решительности. В первый день он хитростью заманил противника в засаду и разбил, а во второй победил его в открытом бою умелыми манёврами и атаками.

Действия французского командования, допустившего разгром целой кавалерийской дивизии на глазах у наступающего войска и в самом начале кампании, напротив, весьма плохо его характеризуют.

Наполеон Бонапарт был взбешён, в поражении дивизии он обвинил собственного брата Жерома, командующего всем правым крылом армии, и тот обиженный возвратился в Вестфальское королевство. Командование войсками Жерома император передал своему лучшему маршалу Луи́-Николя́ Даву́[32] с категорическим приказом разгромить армию Багратиона, не дав ей соединиться с основными русскими силами.

Двухдневный арьергардный бой Платова задержал движение наполеоновских войск на линии Гродно — Минск — Могилёв, дал отдых Второй Западной армии и обеспечил ей отход в сторону Слуцка.