Я проснулся от пронзительного щебета хищных птичек. Я открыл глаза и увидел, что верхняя часть хребта над нами окрашена в красноватый цвет от первых солнечных лучей. Я окликнул Женщину-Звезду, и она с удивленным криком проснулась и вскочила на ноги. Нашего ночного сна ничто не обеспокоило. Никто из ночных бродяг рядом с нами не проходил, потому что туша барана лежала там, где мы ее оставили.

– О, как же хорошо я выспалась! Какое прекрасное утро! – воскликнула моя почти-сестра, и, встав на колени перед ручейком, вымыла лицо и руки, причесала волосы и потом встала, чтобы уложить их. Это было прекрасное зрелище – как она их распустила и потом уложила. Завитые в две толстые косы, они спускались у нее за плечами почти до земли, и в свете утреннего солонца казались цвета золотистой бронзы. Я умылся, сел, расчесал и уложил свои волосы, при этом не спуская глаз с девушки и ловя каждое её движение. Я думал, что во всем мире не могло быть девушки столь прекрасной и грациозной, как она, и с более храбрым и преданным сердцем. Я не мог удержать при себе своих мыслей и внезапно воскликнул:

– О, почти-сестра! Как ты прекрасна! Как я люблю тебя!

– О, Щедрый Ворон! Ты… ты правда так думаешь? – спросила она так тихо, что я с трудом смог ее услышать.

– Да! Да, правда! – крикнул я, вскочил и поцеловал её. И что же тогда со мною случилось! Меня это охватило и напугало. Мы отвернулись друг от друга; мои руки дрожали, пока я укладывал волосы. Я спросил себя, что это со мной было, и не мог найти ответа.

– О, почти-сестра! У меня такое странное чувство! Это была внезапная слабость! – сказал я.

– У меня тоже, – дрожащим голосом сказала она. – И я знаю, отчего это случилось: это был наш поцелуй! Обещай мне – обещай мне прямо сейчас, Щедрый Ворон, что ты никогда больше не поцелуешь меня!

– Обещаю! – ответил я, и был намерен это исполнить.

Закончив приводить себя в порядок, мы поторопились собрать свои вещи, потом освежевали барана, завернули лучшие части мяса в его же шкуру и отправились вниз, таща за собой груз. Это было легко: скоро мы уже спустились к берегу озера, где хорошо позавтракали толстыми ломтями мяса, поджаренными на углях хлопкового дерева.

Поговорив немного, мы решили, что для нас лучше будет оставаться на этом месте, пока солнце не приблизится к точке, после которой оно начнет склоняться к западу, и тогда мы как можно тише подойдём к нижней части озера и будем следить за появлением строителей плотины; мы очень надеялись на то, что одним из них окажется Трёхногий.

Просидев без дела примерно час на берегу озера, мы решили, что нам как-то нужно провести это время; мы были слишком молоды и полны сил, чтобы спокойно сидеть, когда можно было чем-то заняться. Женщина-Звезда предложила поставить хижину и нашла для этого основания. Мы могли остаться здесь на несколько дней, продолжая поиски белого бобра, и нам нужно было укрытие на случай непогоды. Кроме того, хижина укрыла бы нас от острых глаз проходящего врага, и в ней было бы намного уютнее, почти как дома; так что этим вполне стоило бы заняться!

– Хватит говорить; будем ставить! – сказал я ей, и мы поторопились в лес и стали собирать для неё материал.

Топора у нас с собой не было, так что пришлось долго искать для шестов сухие упавшие стволы молодых сосен. Когда нужное их количество было собрано, мы поставили их, как для вигвама, близко друг к другу, и накрыли кустами, корой и кусками дерна. После этого мы нарезали веток бальзамина и устроили из них лежанки, сделали из шкуры барана входной полог, и работа была закончена. Теперь у нас была хорошая хижина, двенадцать футов в диаметре, защищавшая от дождя. Было уже заполдень. Я собрал дров и развёл в хижине костер, и, когда дрова прогорели до углей, Женщина-Звезда поджарила на них мясо и мы хорошо поели.

– Почти-брат, разве это не замечательно! – спросила она, когда мы закончили трапезу и растянулись на своих мягких лежанках.

– Очень, очень замечательно! Вот бы так было всё лето! – сказал я ей. – Только ты и я, стоим здесь лагерем, охотимся, ставим капканы, бродим туда-сюда, исследуя эту обширную долину до самого ее конца – о, какое это было бы счастье!

– Верно! Верно! Но не может быть так, как мы хотим, – ответила она. – Скоро мы должны вернуться к большому озеру и там встретить брата. После этого мы скоро должны будем вернуться к нашему народу, потому что все перебираются на другие ручьи, где можно ставить капканы, а потом отправятся торговать к Много Домов Белых Людей[6].

– Ну, тогда, этим вечером, там, где строится новая плотина, мы получим…

– Не говори этого! – воскликнула она, сев и хлопнув в ладоши. – О, не говори этого, почти-брат, – молящим тоном сказала она, – потому что это принесет нам несчастье. Не забывай, что тот, кого мы ищем – священное животное; мы не должны говорить, что будем делать то или это: мы должны молить богов проявить к нам милость и дать нам успех в поисках этого белого животного.

– Ну что же, тогда, я надеюсь, мы сможем поймать Трёхногого этим вечером, – сказал я.

– Ах! Это было бы лучше всего, – сказала она и легла на свою лежанку.

Некоторое время спустя я посмотрел на неё и решил, что она спит. Я не спал, и тихо, как мог, вышел наружу и спустился к берегу озера. Я смотрел на птиц, плававших тут и там по ровной поверхности спокойной воды. Недалеко от берега резвились большие форели – так близко, что я мог различить их глаза. Недалеко от меня на берег вышла группа олених-вапити с оленятами, чтобы напиться и поплескаться в мелкой воде, а потом улечься на песке. За ними, у нижней части осыпи Арктического водораздела, была группа толсторогов, их белые гузки появлялись и исчезали, когда они поворачивались ко мне и от меня, пока кормились скудной травой, растущей среди скал. Пока я так лениво смотрел на них, они испугались чего-то внизу у подножия склона, собрались вместе и прыжками и бегом стали подниматься по склону, то и дело останавливаясь, чтобы оглянуться, и наконец исчезли за вершиной горы. При виде этого побега я почувствовал беспокойство. Я не думал, что причиной этого стал медведь или пума; только человек мог так встревожить их, чтобы они ушли с горного склона, и, если действительно это был человек, то он был не из нашего племени; это кто-то из врагов пришёл в нашу большую долину!

Я поторопился к Женщине-Звезде, чтобы сказать о том, что увидел, и, когда подходил к хижине, услышал, как она молится – уловил несколько слов.

– …и освободи меня! О Солнце! О великий повелитель дня, – жалобно молила она, – дай мне видение, которое меня освободит! Дай мне, молю тебя, то что я так желаю!

– И что это? – спросил я, входя внутрь.

– Ты слышал! Что ты слышал? – запинаясь, спросила она, отвернувшись от меня и низко наклонившись на своей лежанке.

– Ты просила о видении, которое тебя освободит; о чем-то, чего ты желаешь. Что это?

– О! И ничего больше ты не слышал?

– Нет, больше ничего.

Она повернулась ко мне и улыбнулась.

– То, о чем я просила Солнце, касается только меня и его. Обещай, что больше не станешь меня об этом спрашивать.

– Обещаю, – ответил я. Но иногда ее жалобные мольбы о свободе всплывали в моей голове. Чего она так хотела? Временами мне казалось, что я ее почти чувствую, а потом это ощущение пропадало, как это бывает, когда поднимающийся туман густеет и закрывает незнакомый предмет.

– Так вот, почти-сестра, может быть, что в нашей долине появились враги, – сказал я и рассказал ей о поведении толсторогов. Мы решили, что не можем уйти прямо сейчас, когда так близки к тому, чтобы наши поиски белого животного увенчались успехом. Мы должны были предпринять все возможные предосторожности, и, как сказала Женщина-Звезда, надеяться на то, чтобы боги хранили нас от всех опасностей.

Солнце уже заметно склонилось к западу, когда, снова поев жареного мяса толсторога, мы прикрыли огонь в хижине и отправились к озерцу. Но прежде мы вышли к краю леса и, стараясь не оказаться на виду, осмотрели вверх и вниз берег озера и склоны гор. На противоположном берегу паслись и играли несколько оленей и вапити; на осыпи, где я прежде видел толсторогов, которые напугались и убежали, теперь паслось стадо козлов. Много лет спустя я нашел в глубоком овраге, рассекавшем этот склон, солёный источник. Он служил солонцом для животных, обитавших на много миль вокруг. Когда мне нужно было мясо, я никогда не проходил мимо этого источника.

Мы видели много дичи на других горных склонах, и, пока мы там стояли, небольшое стадо бизонов появилось у нижней части озера. Долина казалась вполне мирным местом; трудно было поверить, что где-то тут скрывается военный отряд. Но мы хорошо знали, как обманчива может быть эта тишина; мы решили соблюдать все предосторожности и не стрелять из ружей в белого бобра, если нам посчастливится его увидеть; для его поимки мы должны были пользоваться только своими капканами!

Медленно и бесшумно мы двинулись через лес к нижней части озерца, пробрались через густой кустарник примерно в пятидесяти ярдах от плотины – за прошлую ночь часть его была срезана. Солнце зашло за горный хребет у нас за спиной, и ночные тени стали медленно заполнять долину. Одинокий лось вышел из кустарника к востоку от озерка, не спеша вволю напился, развернулся и стал ощипывать побеги и листья красной ивы.

Женщина-Звезда толкнула меня и прошептала:

– О, какой же он большой! Посмотри, какой у него круглый крестец! Он очень жирный! Как бы я хотела его убить!

– Жадина! У нас мяса в достатке! – ответил я, и тут нас привлек громкий плеск у края озера.

Два бобра спустились в него по ручью, играя друг с другом, ныряя и выныривая с такой силой, что до половины высовывались из воды. Скоро они прекратили играть, и поплыли прямо к протоке, и мы увидели, что головы у обоих темные; мы были очень разочарованы, ведь мы более чем надеялись – мы были просто уверены – что самец окажется нашим Трёхногим!

Они поплыли дальше, прямо по протоке к куче веток, и плавали и плескались в ней от одного берега до другого, иногда выбирались на берег и сидели, шумно отряхивая свой мокрый блестящий мех и смотрели своими блестящими глазками туда-сюда, словно проверяя свою работу. Положение одной из веток не понравилось более крупному из этой пары – самцу; он ухватил ее передними лапами и потянул к себе и наверх к внутренней части кучи. Потом эта пара нырнул и поплыла к дальнему берегу протоки, где вылезли чуть выше плотины и уселись рядом у края воды. Повернувшись друг к другу, они соприкоснулись носами и несколько раз боднулись.

– Посмотри только! – шепнул я Женщине-Звезде. – Они целуются; у них любовь!

– Дурачок! Никакая это не любовь; они думают, что дальше делать. У тебя одно на уме! – ответила она.

Едва он это сказала, как они плюхнулись в воду и поплыли вверх по протоке в озерко, проплыли вверх по нему еще сорок или пятьдесят ярдов, потом выбрались на берег и поковыляли через песчаную полосу к кустам; самец был впереди.

– Вот! Я же тебе говорила! Они пошли за кустами для своей плотины! – сказала Женщина-Звезда.

Скоро они появились – самец тащил в зубах такую большую ивовую ветку, что ему пришлось двигаться хвостом вперед, таща ветку за собой. Самка шла с ним рядом, неся ветку намного меньшего размера. Скоро они затащили свой груз в глубокую воду и сами в неё погрузились – оба животных практически скрылись от нас под листвой своих веток. Выглядело это странно: казалось, что ветки плывут по поверхности озерка сами по себе!

Внезапно мы услышали громкий плеск на воде под большой веткой, и она перестала двигаться; одновременно самка показалась из-под своей ветки, и мы могли ясно слышать ее бормочущий голос, пока она плыла к большой ветке, до которой было пятнадцать ярдов. Мы даже не успели задать друг другу вопрос о том, что все это значит, как на поверхности перед бобрихой появились два дерущихся бобра, и мы с Женщиной-Звездой не удержали крика, отчего нам пришлось зажать рты, потому что это был Трёхногий! Трёхногий собственной персоной, который напал на неожиданного соперника! Мы не видели, как он появился, и не видели, откуда он взялся.

Они продолжали отчаянно бороться в воде, взбивая её в пену своими широкими хвостами, и неожиданно погрузились под воду, и Женщина-Звезда прошептала:

– Трёхногий схватил его за горло; бедный новый муж умер!

Но она ошибалась. Молодой бобер смог вырваться из челюстей старика-соперника; он всплыл рядом со своей подругой и поплыл вверх по озерку быстро, как только мог, издавая свое жалобное хмыканье громче, чем прежде; это выглядело так похоже на человека, перенесшего разочарование!

– О, бедная жена бобра! Как мне её жаль! – услышал я, как пробормотала моя почти-сестра.

– Мне плевать на то, есть ли в этой долине военный отряд! Я застрелю этого Трёхногого, как только смогу взять его на мушку! – прошипел я, и она кивнула в знак одобрения.

Трёхногий проплыл мимо самки и вновь напал на самца, и они снова сразу погрузились в воду, и она вслед за ними. Было вполне возможно, что она кусает белого, заставляя его отпустить её напарника; тем не менее, она и Трёхногий всплыли бок о бок, она опять хныкала, он взбивал воду своими задними лапами и крутился, высматривая, не появится ли его молодой соперник. Тот был в двадцати ярдах от него, направляясь в сторону лося, который по-прежнему спокойно бродил по берегу, и Трёхногий погнался за ним с такой скоростью, что бедная самка никак не могла за ним угнаться.

Молодой самец нырнул, когда Трёхногий почти нагнал его, и тот нырнул вслед за ним. Самка плыла за ними, несомненно ориентируясь на пузырьки воздуха, которые те постоянно выпускали. Они снова появились рядом с лосем; Трёхногий практически держал молодого за глотку, и производимый ими шум и плеск обеспокоили быка; он повернулся, его шерсть встала дыбом, словно у разозлившейся собаки, и зашлепал по воде, тряся своей головой с покрытыми пушком рогами; они нырнули – вместе или по отдельности, мы не могли сказать – и он остановился, наклонился на мгновение так, что его нос почти касался воды, и потом, взмахнув рогами, повернулся, вышел на берег и исчез в зарослях.

Бобриха плавала по маленькому кругу, высматривая, не появятся ли её напарник или его суровый преследователь. Они появились почти в середине озерка, всё ещё продолжая бороться, и, когда она направилась к ним, снова погрузились в воду; она действовала так же и, приблизившись к тому месту, где они погрузились, стала плавать кругами вокруг него.

Время шло; они не появлялись; мы начали беспокоиться, и наконец Женщина-Звезда сказала:

– Почти-брат, я боюсь, что мы больше не увидим Трёхногого! Я думаю, что они оба погибли в этой глубокой воде!

– Трёхногий очень силен; он освободится! Не волнуйся; скоро ты его увидишь! – сказал я ей.

Прошло ещё время, и я начал бояться, что оба противника погибли; они могли истечь кровью на дне озерка. Молодая бобриха прекратила нарезать круги и, остановившись на месте, жалобнее чем прежде оплакивала своего напарника. Потом вдруг она быстро поплыла к верхней части озерка; она прежде нас обнаружила одинокого бобра, плывущего к ней. Эта часть маленького водоема находилась в глубокой тени, и мы не могли видеть, кто это был из двух соперников, но тут она погрузилась с громким ударом хвоста, и мы увидели, что одиноким пловцом быт Трёхногий!

Женщина-Звезда крепко сжала мою руку и прошептала:

– О, о! Он убил её молодого мужа и теперь сделал её своей женой!

Трёхногий быстро подплыл к тому месту, где нырнула бобриха, и, нырнув, скрылся из виду. Я не знал, где он был – не было видно ни его самого, ни пузырьков воздуха, и была возможность того, что он поплывет за ней и вынырнет вместе с ней рядом с тем местом, где мы сидели. Так оно и случилось, и началась погоня – короткая, но яростная. Всеми силами она старалась уйти от него, то ныряя, то поднимаясь, то делая резкие повороты, и даже отбиваясь, но Трёхногий пресекал её попытки уйти вверх по озеру. Постепенно её сопротивление слабело, и, толкая носом, он заставил её уйти на мелководье, и затем, продолжая толкать, заставил выйти на берег, где она осталась, переводя дыхание, такая слабая, что буквально распласталась на песке. Трёхногий, не останавливаясь, подошёл к ней и, толкая носом, заставил сесть.

– И-ме-тас-ки! (Собачья морда!) – прошипела Женщина-Звезда; это было самое грубое ругательство в языке черноногих.

Трёхногий услышал её; он сел, явно встревоженный. Я уже прицелился в него; я выстрелил, и он упал на свою пленницу. Когда мы подбежали, чтобы забрать свою добычу, она выбралась из-под него и ушла в воду, слишком слабая, чтобы нырять, и медленно поплыла к противоположному берегу.

– Наконец мы добыли его! – воскликнула Женщина-Звезда, остановившись и осмотрев его израненную в драке голову, поглаживая кремового цвета мех. Она дрожала. Я начал перезаряжать ружьё и понял, что мои руки тоже дрожат.

– О Солнце! О Вышние! Вы были милостивы к нам! – произнесла она, протягивая руки к небу. – О Творец Дней, здесь и сейчас мы клянемся пожертвовать тебе шкуру этого, принадлежащего тебе, священного животного!

Она повернулась ко мне и с упреком воскликнула:

– Почему ты молчишь? Почему не возносишь благодарности Солнцу?

– Ты поблагодарила его за меня, – ответил я.

– Ты не понимаешь, какое великое дело мы сделали, и ты более всего, – сказала она. – Ты убил белое животное! Когда будет построена большая хижина для Солнца, ты, не я, получишь великую честь – ты должен будешь пожертвовать ему шкуру от имени нас обоих!

– Я ждал, что это сделаешь ты. Я хотел, чтобы ты убила белого. Ты даже не прицелилась в него, так что стрелять пришлось мне. Почему так? – спросил я.

– По простой причине: я хотела, чтобы ты убил его; теперь ты точно обладаешь сильной магией. Я выделаю шкуру – она будет совсем мягкой, и, когда придет время, ты совершишь приношение. О, какой же гордой я буду тогда, стоя рядом с тобой, перед всеми людьми, и ты произнесешь молитву за нас обоих! Обещай, что ты это сделаешь!

– Я сделаю, как ты скажешь, – ответил я, и она счастливо улыбнулась.

Я отдал ей свое ружьё и сказал, что понесу бобра. Мы бросили последний взгляд на озеро. Вот те на! Мы увидели бобра, плывущего вниз по нему; одинокая бобриха тоже его увидела и поплыла ему навстречу. Мы гадали – был ли это её напарник, каким-то образом избежавший длинных острых зубов Трёхногого, и теперь, рискуя жизнью, возвращающийся к ней? Это был он: они встретились, поплыли бок о бок, вылезли на берег и уселись рядом. Было ещё не так темно, и мы видели, что они склонились друг к другу и потерлись щеками.

– О, как же они счастливы; моё сердце стремится к ним! – воскликнула Женщина-Звезда.

Я ухватил тушку Трёхногого за хвост – он весил около шестидесяти фунтов –взвалил ее на спину, и мы отправились в лагерь. Скоро стало так темно, что мы не могли видеть дороги через лес и кустарник к верховьям озера. Такая прогулка была далеко не приятной; как ни тщательно старались мы выбирать путь, но всё время спотыкались и падали. Тут и там мы слышали, что перед нами кто-то движется, или же где-то сбоку от нас; добравшись наконец до берега озера, мы от страха просто ослабели. Мы хорошо знали, что любым из этих ночных бродяг мог быть гризли!

Мы побежали, выйдя наконец на песчаный берег, и не останавливались, пока не свернули с него снова в лес и добрались до своей маленькой хижины. Мы вошли в неё, тщательно завесили шкурой узкий входной проём, а затем, пошуровав вокруг, Женщина-Звезда нашла несколько веток и раскопала угли, которые так тщательно прикрыла золой, положила свежие ветки, и скоро у нас был костер. Она раздула его и широкими глазами, без улыбки, посмотрела на меня.

– Мы добыли принадлежащего Солнцу бобра; мы без вреда прошли через тёмный лес; но на сердце у меня тяжело, я в унынии. Я чувствую, что случится что-то плохое, – сказала она.

Я чувствовал то же самое, но не хотел этого признавать.

– Путь через лес был очень пугающим; страх перед теми, кого мы слышали, но не видели, был очень силён, и от этого нам теперь так плохо. Будь смелее! – сказал я ей.

Она не ответила. Я никогда прежде не видел её в таком подавленном состоянии.

– Пойдём! – сказал я. – У нас есть работа; мы должны прямо сейчас освежевать белое животное. Потом мы ляжем спать, и с первыми лучами солнца пойдём обратно к большому озеру. Может быть там, в нашем вигваме на мысу, нас ожидает Не Бегун!

Я заточил нож на напильнике, который всё время носил с собой, и, с помощью девушки, скоро снял покрытую густым мехом шкуру животного. После этого она взяла свой стальной, с рукояткой из рога, скребок, и соскоблила с неё жир и остатки мяса, свернула её, чтобы она не засохла, и на этом наша работа была закончена.

Я вышел наружу и посмотрел на положение Большой Медведицы; прошло уже больше половины ночи. Я постоял так немного, внимательно прислушиваясь к шуршанию в кустах. То и дело несколько искр вылетали вместе с дымом в отверстие в верхней части хижины. Я вошёл внутрь и увидел, что Женщина-Звезда лежит, укрывшись своей накидкой, и, похоже, спит. Я присыпал огонь золой и растянулся на своей лежанке. Я очень устал, но спать не хотел. Я полагал, что мы пойдем вниз по долине, как только станет видно дорогу.