Зажав в кармане камень, названный мастерами кристаллом, я собираюсь с силами. Сейчас я обращусь ко всем в Академии. Выходцам из различных миров и их ветвей, возможно, будет странно услышать мое обращение, но сейчас я буду говорить и с кухарками, и с демиургами. Я буду говорить с ними, а они услышат меня, и я надеюсь, что хоть кто-нибудь сможет помочь. Я вдыхаю, выдыхаю, прогоняя страх, Сережа обнимает меня сзади, даря уверенность.

— Слушайте, разумные! — начинаю я свою речь. — Мне нужна ваша помощь.

И я рассказываю о котенке, обретшем свое единственное тепло в самом страшном из известных мне мест. Я рассказываю и о том, что такое это самое место, чем оно прославилось и что значило для одной девочки. Девочки с кошачьими ушками на голове. Я рассказываю, а по моему лицу текут слезы, потому что сдержаться просто невозможно. И я знаю — каждый разумный в Академии слышит меня. Каждый. Захотят ли они помочь, смогут ли — это мне неведомо. Но и ждать, ничего не делая, я тоже не могу, просто не в моих силах смотреть на страдания этого котенка.

Я говорю о том, что согласна на многое, только чтобы спасти малышку. И когда моя речь заканчивается, ответом мне служит тишина. Я не слышу ни возгласа, ни какого-либо шевеления, только тишина. И вот теперь я плачу уже по-настоящему, потому что надежды для малышки нет. Как же найти ее, как обнаружить? Как спасти?

— Не плачь, — напротив меня внезапно возникает девушка, очень похожая на котенка. Ее покрытые розовой шерстью уши находятся в постоянном движении. — Ты говоришь о ребенке родственного нам народа, поэтому фелиты помогут тебе.

— Не плачь, — рядом с ней обнаруживается кто-то, похожий на эльфов из земных сказок. — Народ Афаил поможет тебе, хоть мы никогда не видели подобных существ.

— Ты все правильно сделала, — слышу я голос откуда-то снизу.

Посмотрев туда, откуда доносится этот голос, я в первый момент вздрагиваю, потому что вижу какого-то очень маленького человечка, одетого в зеленый костюм с красной шапкой на голове. Он бородат, смотрит на меня с ехидной улыбкой, отчего я испытываю легкий стыд, но улыбаюсь в ответ.

Мне вдруг становится тепло, потому что вокруг появляется все больше разумных. Среди них есть и люди, и нет, но они все готовы помочь, близко к сердцу приняв мой рассказ. Кажется, я сорвала все уроки в Академии, потому что теперь разумные размышляют только о том, как помочь.

— Ты можешь нам показать ребенка? — интересуется девушка из народа Фелит.

— Конечно, — киваю я и тянусь к той самой малышке.

В следующее мгновение мы все оказываемся в бараке. Тихо, но очень отчаянно плачут дети, им пытаются помочь девочки и мальчики постарше, котенка обнимает уже другая девочка, но во взгляде малышки столько искреннего горя, что плачу уже не только я. Девушка, попросившая меня показать, всхлипывает, потянувшись к ребенку, но ее руки проходят сквозь тело котенка, отчего она плачет.

— Ее… мама… была тоже? — запинаясь, спрашивает Фелит.

— Да, — киваю я, тяжело вздохнув. — Ее мама была человеком…

— Похоже, царевна права, дитя единственное свое тепло получила здесь… — вздыхает кто-то, кого я не вижу.

В этот момент в барак врывается эсэсовец и накидывается на старших детей, защищающих младших собой. От этого зрелища замирают все, просто не в силах, наверное, осознать то, что видят, и только Фелит рассматривает форму эсэсовца. В этот момент он хватает еще кого-то и уволакивает в сторону крематория, хотя я помню, что в реальности было совсем не так — в Освенциме была специальная команда из заключенных, да и не руками таскали, а на тележках, называемых «мор-экспресс», значит, мы видим, как лагерь из моей головы изменился в чувствах ребенка.

— А куда он потащил ребенка? — интересуется Афаил.

— В крематорий, — негромко отвечаю я. — Чтобы сжечь.

— Я, конечно, не уверена, — с большим сомнением в голосе произносит девушка-кошка. — Надо спросить Мудрых, но было что-то такое в Хрониках. Как раз такая форма, кажется.

Это уже надежда, очень большая надежда, но ведь мало обнаружить цивилизацию, надо еще спасти. Хотя именно обнаружение можно считать первым шагом. Разумные смотрят на то, как человеческая девочка пытается расшевелить потерявшего смысл жизни котенка, а я тянусь к малышке, тянусь, стараясь сделать так, как нас учили, чтобы войти во взаимодействие, но у меня ничего не получается.

— Не могу выйти из статуса наблюдателя почему-то, — жалуюсь я окружившим меня разумным.

— Ребенок может отторгать себя, — сообщает Хайнцель — тот самый маленький человечек. — Тогда, обращаясь к ней как к котенку, ты не входишь в резонанс. Попробуй забыть, что у нее есть уши кота.

— Благодарю, — отвечаю я ему, пытаясь сосредоточиться. Сережа обнимает меня, и, кажется, у меня что-то начинает получаться. Еще не очень хорошо, но я что-то, кажется, чувствую.

В тот момент, когда я уже, кажется, могу к ней прикоснуться, барак пропадает, что означает — котенок проснулась ну или ее разбудили. Но нам еще рано уходить, поэтому меня обступают разумные, принявшись обсуждать увиденное. В какой-то момент мне показалось, что я вижу камеру или очень маленькую комнату, но это все. Я даже не уверена, то ли я увидела.

— Я пойду к Мудрым, — сообщает девушка, похожая на котенка, которую мы только что наблюдали. — Они дадут ответ.

— Я запомнил метрику, — кивает Хайнцель, затем исчезая.

— Пойдем и мы, Милалика, — предлагает Сережа. — Маме же тоже интересно.

А я только надеюсь на то, что малышка сможет прожить еще один день. Я уговариваю ее про себя потерпеть еще немного, и мы обязательно найдем, как ее спасти. Я верю — мы найдем, потому что тут собрались разумные из разных миров, даже, кажется, вселенных, поэтому мы все просто обязаны найти решение. И добрые улыбки разумных подтверждают мои мысли.

Проснувшись, я некоторое время смотрю в потолок, раздумывая о произошедшем. Я знаю: прикоснуться к малышке у меня получится, и тогда я смогу ее согреть. Надо только прикоснуться, заговорить с ней, тогда все получится, потому что других вариантов нет. Мы обязаны победить, иначе и быть не может. Только потерпи еще немножко, малышка.

Ххара ка Лос

Несмотря на то что во сне есть заботящаяся обо мне мутантка, я все равно чувствую себя какой-то опустошенной, потому что свыкнуться с мыслью, что маму убили, просто не могу. Мне кажется, что я вообще не проснулась, а все вокруг лишь дурной сон.

Но нужно идти в столовую, затем на инструктаж, затем, наверное, в библиотеку, пытаться найти, как мне спастись. Хотя спасения нет, я просто ничего не успею сделать и понимаю это очень хорошо. Привычное раздаточное окошко радует обычным завтраком, заставляя вздохнуть. Этот хлеб отдать бы котятам из моего сна… Они все стали для меня котятами, такими же, как и я в этом сне. Я не могу их называть щенками, потому что они более разумны, чем фелис. Скоро я уйду к маме, я знаю это, но почему-то сожаления нет. Может быть, там, куда указывает черная труба, есть счастье даже для такой, как я?

Поев, отправляюсь на «работу». Я одета в форму убийц, иду в самое их гнездовье. Я не принимаю себя частью Службы, да и фелис тоже. Пусть я еще фелис, но моя душа уже нет, поэтому я готовлюсь к смерти. Как только меня вызовут на проверку лояльности, моя жизнь закончится, и будет только боль, а потом огонь — и все… Только надо будет немножко потерпеть, как мама говорила.

Войдя в знакомые двери, иду на инструктаж, но делаю это вдоль стенки, как могу тихо, чтобы случайно не привлечь внимания. Наверное, это и помогает мне услышать негромкий разговор, явно не предназначенный для моих ушей. Услышав голоса, я замираю, прислушиваясь.

— Кхраа перестаралась с новенькой, — с нотками брезгливости произносит басовитый голос. — Теперь та просто боится. Надо ее расшевелить.

— Показать мутантов, — с интонациями, похожими на понимание, отвечает второй, бесцветный какой-то. — А зачем, она же все равно…

— Ну так игра… — хихикает первый.

Я продолжаю свой путь, потому что время уже. Конечно же, я поняла, о чем речь, точнее о ком. Игра, значит… Во сне мутантки говорили об играх самцов в форме, я тогда не очень поняла, что именно они имели в виду, но теперь-то понимаю — я игрушка. Меня взяли, чтобы поиграть… чтобы моим примером запугать остальных. Я фелис для битья, как и была всю жизнь.

Заходя в класс, замечаю объявление. Подойдя, внимательно читаю. Сегодня практическое занятие, поэтому перечисляются фелис и задания каждой. Мне ожидаемо явиться после обеда в комнату на минус первом уровне для участия в рейде. Обычно не пишут, для чего вызывают, значит, кому-то нужна моя реакция. Нужно показать радость, поэтому я представляю, что мама вернулась, начинаю улыбаться и даже несколько раз подпрыгиваю, затем с преувеличенным страхом оглянувшись. Надеюсь, у меня получилось.

Пока не наступило время обеда, нужно отправиться в библиотеку. Что-то буквально гонит меня туда, заставляя чуть ли не бежать. Я понимаю, что это — инстинкт самосохранения, ведь меня сегодня будут пугать. Интересно, к чему меня тянет… Я снова беру уставы и штатное расписание в рейде. Меня интересует, могу ли я взять больше зарядов к метателю, чем положено.

Я внимательно читаю взятое, но потом моя рука нащупывает ту самую книгу, недочитанную в прошлый раз, поэтому до самого обеда я читаю именно ее. Вот в самом конце указывается, что корабль можно вызвать, будучи на поверхности, и как именно это можно сделать. У меня появляется надежда сбежать во время рейда, если меня упустят из вида. Надежда так себе, но вдруг! Ведь это шанс на жизнь! Глупая надежда, согласна, но все-таки шанс…

Я настолько погружаюсь в размышления о космическом корабле, что не замечаю, как съедаю обед, спрятав хлеб в карман. После этого иду туда, куда мне сказано явиться. Надеюсь, рейд означает поверхность, потому что иначе шансов вообще нет. Я просто очень сильно на это надеюсь, потому что шанс убежать призрачен, но если этого не сделать, то завтра или послезавтра меня не станет.

— О! Стажер! — предвкушающая улыбка старшей группы заставляет передернуться. — Отлично! Раз все в сборе, надевайте скафандры!

Считается, что на поверхности можно жить только в скафандре, но я уже понимаю, что это ложь, раз там живут мутанты. Значит, скафандр нужен для того, чтобы никто не сбежал. Как-то у меня лучше начала работать голова после этих снов. Наверное, это потому, что меня гладили. Или сны заставили меня повзрослеть? Да и что будет, если я ошибаюсь? Сдохну? Так и так выбора нет!

Я надеваю скафандр, ничего сложного в этом нет, после чего докладываю о своей готовности. И вот в этот момент фелис группы уничтожения делают мне огромный подарок — они отдают мне все свои метатели и запас зарядов. Боевой рюкзак моментально становится очень тяжелым, но я могу его утащить, зато метатели! Если у меня будет оружие, то преследовать меня не решатся. Значит, это подарок.

— Идешь в самом конце, — сообщает мне начальница. — Если что-то шевелится — стреляешь, только нас не задень.

Она громко смеется, ее смех подхватывают другие фелис, смотрящие на меня как на экскременты. Я понимаю почему: они знаю, что я никогда не буду их коллегой, потому что задача — хорошо меня напугать. Даже если бы я не услышала разговор, то все отлично поняла бы сейчас. Я киваю и подтверждаю по уставу получение приказа, что собравшихся явно удивляет. Не ожидают они такого от временной игрушки.

— Пошли, — коротко командует начальница, отправляясь в сторону лифта, долженствующего унести нас на поверхность.

На поверхности ночь, что для фелис не проблема, зато проблема для мутантов, потому что они в темноте не видят. Наверное, поэтому рейд и делается ночью. Я молчу и жду указаний, а группа уходит вперед. Прямо возле входа бежать глупо — поймают, надо выждать некоторое время, особенно учитывая, что весь рейд нужен для того, чтобы напугать меня.

Где-то впереди вдруг слышится отчаянный крик, рык, перестук пулемета — нам о нем рассказывали, — отчаянный вой, одинокий выстрел и звук падения. Группа, как будто ничего не случилось, спокойно идет вперед, а я дохожу до лежащего тела. Взрослая мутантка лежит так, как будто защищает кого-то. Столько в ее позе от мамы, что я не могу пройти мимо.

Отодвинув тело мутантки, я вижу маленького котенка. Малышка выглядит испуганной, ее ушки так прижаты к голове, что и не видны совсем. Но раз она живет, значит, и я могу. Я решительно отстегиваю шлем, беря на руки котенка. Почему-то я не задумываюсь о том, зачем мутантке защищать фелис, после моих снов это для меня норма. Я поднимаю котенка прямо к лицу. Одежда на ней почти отсутствует, демонстрируя половые признаки. Я начинаю ее вылизывать промеж ушек, но понимаю, что ушки у нее отсутствуют. Не совсем, конечно, — ушки у нее мутантские, она не фелис. Не фелис!

По правилам мне бы отбросить ее и пристрелить, может быть, никто не видел, как я вылизывала ее, но я понимаю: ничто на свете не заставит меня убить котенка, потому что перед моими глазами лицо защитившей и спасшей меня мамы. Я прижимаю котенка к себе, понимая — сейчас вернется группа и нас уже ничего не спасет. Что делать?