Увидев, как эсэсовец за ногу вытаскивает из барака мертвое тело, я не сразу понимаю, что произошло, но вот потом меня просто вышибает из сна. Я реву так, как не плакала в детстве, потому что сегодня рухнул мир одной маленькой девочки. Сегодня она лишилось той, что была ее опорой в жизни, пусть даже и во сне. Сегодня убили маму маленького котенка.

Я плачу, а Сережа пытается меня успокоить отварами, но не помогает ничего. Уже вдали слышен рев рассерженного Горыныча — это Варенька спешит ко мне, значит, обереги подали сигнал, а я плачу, не в силах даже оценить горе маленького ребенка, вдруг лишенного всего.

Возможно, в реальности малышки что-то случилось, что-то такое, что нашло отражение в этом кошмарном сне, но она снова осталась совсем одна. Да, ее не бросят, другие девочки будут согревать, кормить и обнимать, но лишь на миг представив, что эсэс вот так же вытаскивает мою мамочку, я срываюсь в новый виток истерики.

— Что случилось⁈ — Варя врывается в нашу спальню, где я пытаюсь вдохнуть и не могу от душащих меня слез. — Сережа, кислород, быстро!

На мое лицо ложится маска, помогая мне дышать. Чуть поодаль стоит мама, к которой я, едва увидев, тянусь всей душой. Она подбегает, сразу же обняв меня, а я прижимаю ее к себе, чтобы убедиться, что она жива. Очень уж ярко представилось мне, что это ее… Что мамочку… Я чувствую себя, как в детстве, когда хотелось стать маленькой-маленькой…

— У того котенка убили маму, — объясняет чуть подрагивающим голосом мой Сережа. — Милалику сорвало, а потом она, видимо, представила, что это ее маму…

— И устроила всем потанцевать, — откликается его тезка. — Ну-ка, дыши!

Я послушно дышу, потихоньку успокаиваясь, но стоит только подумать, и слезы снова наворачиваются на глаза. Я объясняю Вареньке, что та девочка с ушками — она совсем одна, у нее точно никого нет, а живет она в очень страшном месте. Настолько страшном, что Освенцим для нее в радость. От такой постановки вопроса подруга ошарашенно замирает, потому что ей подобное представить еще сложнее, чем мне.

— Вы не выяснили, как ее можно забрать? — интересуется она.

— Нет пока, — вздыхает Сережа. — Вся Академия гудит, Кощея даже озадачили, но пока ничего.

— Миле надо успокоиться, поспит сегодня без снов, — сообщает ему Варя, погладив меня по голове, как маленькую. — Попробуйте хоть примерно установить, где она находится. Может, звездную картину или что-то подобное сможет показать.

— Это может быть другой мир, — вздыхает муж, а мои глаза просто слипаются.

Я плохая девочка, всех переполошила, но даже просто осознать случившееся не могу. Мне кажется, я виновата в том, что случилось, потому что Освенцим же малышка взяла из моей головы. Даже учитывая все объяснения, я не могу поверить в то, что в этом нет моей вины. Забрать бы ее к нам, но как это сделать? С этой мыслью я и засыпаю.

Не знаю, что Варя сделала, но снов действительно нет, просто тьма, и все. Я просыпаюсь утром, рядом сразу же открывает усталые глаза и Сережа. Напугала я его ночью, получается. Обняв любимого, рассказываю ему, какое он на самом деле чудо и как я люблю его. Сережа гладит меня, улыбаясь. Очень добрая, хорошая у него улыбка, и я целу́ю, целую эту волшебную улыбку, потому что это мой Сережа.

— Поднимайся, засоня, — улыбается он. — Нас Кощей ждет сегодня, помнишь?

— Ой! — это я действительно забыла.

Кощей ждет нас, чтобы попытаться найти котенка, потому что ему не нравится бездействие Академии. Поэтому я быстро собираюсь, одеваюсь, в ускоренном темпе умываюсь и спешу на завтрак, где сначала бросаюсь к мамочке, чтобы обнять и почувствовать ее, ощутить, что с ней ничего не случилось.

— Прости меня, пожалуйста, — пытаюсь я извиниться, но мама меня только гладит, как в детстве.

— Тебе не за что просить прощения, доченька, — улыбается мне она. — Такой дочерью можно только гордиться.

Я не понимаю почему, но мамочка объясняет мне — все дело в сопереживании, в том, что я очень близко к сердцу приняла беду маленькой девочки из сна, хотя знаю, что она может быть и не такой маленькой. Нам это объясняли недавно — восприятие себя во сне возрасту может не соответствовать. Взрослый может стать ребенком, и наоборот, но сути это не меняет, потому что важно, что внутри. А раз во сне она такая малышка, то… То такая она внутри, и неважно, сколько лет ей на самом деле.

Карета уже ждет, мама благословляет нас. Мы усаживаемся в резко взявший с места транспорт, будто чувствующий мой настрой. Теперь нужно попасть к Кощею и уговорить его переговорить с преподавателями, ведь они могут помочь! А еще надо постараться вступить в контакт с ребенком, отрицающим весь мир, кроме своей уже убитой мамы.

— Здравствуйте, Высочества, — произносит Кощей, глядя на меня с ленинским таким прищуром. Сегодня он выглядит обычным таким мужчиной лет сорока. — Все уже знаю, что случилось.

Я и не помню сама, как выскочила из кареты и добежала до тронного зала. У бессмертного нашего тоже тронный зал есть. В черных мрачных тонах, но есть. Кощей встает со своего костяного трона, вздыхает и движением руки открывает уже знакомый проход в Академию. Выражение лица Акаира как в мультике: «Шо, опять?» — отчего я даже хихикаю.

— Акаир, — начинает Кощей. — С какого странного воззрения твои мастера не помогают ученикам?

— Пытались, — вздыхает тот. — Стена просто непрошибаемая. И так пытались, и эдак, даже увидеть ничего не можем, а ученики видят.

— То есть вам ткань сна сопротивляется? — удивляется наш бессмертный. — И как тогда?

— Пусть возьмут кристалл. — Акаир протягивает Кощею небольшой камень, на аметист похожий. — И, держа его в руке, повторят объявление. Только ты им выдай кристалл там, у себя, потому что тут при попытке даже разрушается.

— А почему я не помню, как пытались? — удивляюсь я.

— Потому что стирается все действие, — задумчиво отвечает Кощей.

Что он имеет в виду, я не понимаю, но Сережа кивает, значит, попозже расскажет, я ему напомню. Кощею объясняют, что по какой-то причине вмешательство всех преподавателей запрещено. Кем запрещено — непонятно, но просто не выходит совсем ничего, и это меня сильно удивляет. Может, действительно Мокошь?

Ххара ка Лос

Хорошо, что сегодня выходной день. На Службу не надо, да я бы и не смогла. Во сне случилось страшное, очень страшное, просто невозможное. Мой мир в очередной раз рухнул, рассыпавшись осколками. Он во сне рухнул, но суть-то от этого не меняется! Сегодня…

Мне снится тот же сон. Я опять в той же самой комнате, полной плачущих котят, которых успокаивают «мамы». Мутантки спасают котят, а я принимаю это как данность. Нужно потерпеть, я знаю. Я готова терпеть, лишь бы мама была! Подарившая мне в страшном, жутком сне больше тепла, чем я испытала за всю свою жизнь! Ну и что, что она мутантка! Она меня согревает каждую ночь, успокаивает, кормит… Она есть для меня, и я хочу, чтобы она была всегда. Тут в комнату вваливается самец в форме Службы, он тычет пальцем куда-то в мою сторону, но на его пути становится мама. Она не дает этому самцу добраться до меня, и озверевшее животное начинает ее остервенело бить. Какие-то сгустки летят во все стороны, мама падает. Мне кажется, она падает так медленно, будто время остановили, а я с криком рвусь к ней, но меня ловят мутантки, засовывая куда-то, зажимают мне рот, и я… я будто теряю сознание, а потом вижу, что мамы нет.

— Где моя мама? — спрашиваю я другую мутантку.

— Нет больше твоей мамы, — отвечает она мне, показывая в сторону того дома, где сжигают.

Страшные, жуткие слова падают, придавливая меня. Самцы Службы очистки убили защитившую меня мутантку. Мою маму убила Служба очистки! И меня просто выкидывает из сна. Я кричу, потому что не могу сдержаться. Мне все равно, что со мной будет, я кричу от горя. От невыразимого, непереносимого горя кричу, потому что у меня отняли самое дорогое существо на Фелис.

Я понимаю: все бессмысленно, вся моя жизнь. Я должна, просто обязана что-то сделать, но я ничего не могу, поэтому мой удел только ждать смерти. Так же как мою маму, Служба убьет и меня. Просто однажды я окажусь в керамической камере, из форсунок ударит огненная смесь, и я исчезну в океане боли. Мама… Мамочка… Как пережить это? Как перенести? В груди болит так, что кажется, сердце сейчас разорвется на части… Мамочка…

Сейчас я не понимаю, что это всего лишь сон. В этих «всего лишь» снах я обрела маму, я обрела тепло, ласку, нежность близкого, и сейчас вовсе неважно, что она была мутантом! Она была моей мамой в этом страшном, жутком сне. Она была всем для меня — и вот ее убили. Как теперь жить мне? Как?

Я долго лежу, пытаясь собрать себя из осколков, но реальность еще страшнее, ведь я обязана носить форму убийц моей мамочки. Что со мной сотворил этот сон? Я не понимаю, осознавая только, что теперь я не смогу застрелить мутанта, ведь они… Они гораздо разумнее фелис. Получается, что я принадлежу народу бессердечных диких зверей, которых и надо уничтожать.

Весь день я пытаюсь прийти в себя и много плачу, я очень много плачу, потому что просто не могу себе представить мир, в котором нет ее рук, ее голоса, ее ласки. Но я все равно слышу ее голос у себя в голове, как будто она жива: «Все будет хорошо, малышка». И я успокаиваюсь, чтобы дойти до столовой, чтобы поесть, чтобы вернуться и снова плакать, плакать, плакать, потому что в моей комнате меня никто за слезы не бьет. Как мне жить… теперь?

Я с отвращением смотрю на форму Службы, убившей самое важное в жизни существо. Какая разница, кем она была, она была моей мамой! В этот миг я сама верю в это, а сердце рвется из груди так, что я даже теряю сознание, очнувшись, уже когда надо ложиться спать, потому что завтра мне нужно будет находиться среди этих отвратительных существ. Завтра мне надо будет надевать форму страшных зверей…

Я понимаю, что ближайшая же проверка лояльности, скорее всего, будет для меня последней. Ведь тут нет мамочки, чтобы защитить меня. Наверное, потому и нет, что они ее убили. Специально убили, чтобы лишить меня опоры даже во сне. Мне кажется, я схожу с ума, но ничего не хочу с этим делать. Прошла неделя. Семь ночей у меня была мама, за это время она стала для меня всем. Как так получилось, кто мне скажет? Как это стало возможным? У меня нет ответа на этот вопрос, как нет и желания на него отвечать. Я знаю, что жить мне осталось совсем недолго. А потом я смогу соединиться со своей мамочкой в той самой черной трубе. Я верю, что смогу, верю! И только эта вера дает мне какое-то желание жить.

Мои глаза закрываются, и я вижу, что теперь рядом совсем другая мутантка. Она не мама, но она заботится обо мне, кормит, даже сказки рассказывает. Значит… Получается, все мутантки такие? Принимают котенка врага, как своего, готовы пожертвовать за него жизнью? Великая! Как такое может быть? Как?

— Твою маму никто не заменит, — гладит меня эта мутантка. — Но мы справимся, правда?

— Да, — твердо говорю я ей во сне. — А потом будет много хлебушка, да?

— Потом будет молочко и хлебушек, — кивает она, помогая мне усесться. Почему-то во сне мне это сделать не очень просто. — А сейчас мы покушаем.

Откуда она берет хлеб, я не знаю, и еще какую-то жидкость в миске, которой она меня тоже кормит. Как мама. И я спрашиваю ее, почему она так делает. Мутантка прижимает меня к себе и тихо-тихо, как мама, говорит о том, что, может быть, я смогу прожить хоть на чуть подольше. Я не понимаю! Я же фелис! Она должна желать меня придушить, а она… Согревает меня, когда совсем холодно. Своим худым телом с торчащими костями она согревает меня. Почему они такие, ну почему? Почему не дикие звери, как нам рассказывали?

— Потому что так правильно, малышка, — гладит меня эта мутантка. Она совсем не улыбается, потому что уже не может, но я чувствую ее улыбку.

Я чувствую ее тепло и просыпаюсь вся в слезах. Мне нужно надевать одежду убийц, идти к ним в самое логово, слушать инструктаж и готовиться к боли, потому что проверка на лояльность точно выявит… Они умеют мучить так, что я расскажу все. Я знаю, что расскажу, потому что просто не выдержу боли. Значит, совсем скоро меня не будет. Я полечу к своей маме, убитой ими.

У меня еще есть несколько минут, перед тем как придется шевелиться, я еще чувствую объятия, я еще слышу мамин голос, хоть ее и убили. Надо просто чуть-чуть потерпеть. Я потерплю, обещаю тебе, мамочка!