Мастер Тагор внимательно меня выслушивает, а потом просто показывает на того самого ребенка, у которого ушки. Получается, это котенок, что ли? Мастер дает мне посмотреть на ребенка, ожидая какой-то реакции, но я не понимаю, чего он хочет.

— Посмотри на девочку, — просит меня мастер. — Разве она несчастна?

— Но это же лагерь! Это очень страшное место! — восклицаю я.

— Возможно, ее жизнь еще страшнее, — резонно замечает Тагор. — Смотри не на вещи, а на нее. Видишь, как она тянется, как смотрит?

— Мы можем как-то изменить реальность? — интересуется Сережа. — Ну, чтобы у любимой не было такой ассоциации.

— Боюсь, что нет, — качает головой наш наставник. — Малышка уже вцепилась в нее, для нее она правильная.

— Это я все натворила? — тихо спрашиваю его, уже желая поплакать.

— Нет, Милалика, — Тагор вздыхает. — Это малышка сотворила, просто пространство снов подобрало в твоей памяти наиболее близкое ей окружение.

— Значит, она в лагере живет? — ошарашенно спрашиваю я.

— Необязательно, — отвечает он мне. — Просто ее реальность может быть намного страшнее лагеря.

Я задумываюсь, пытаясь представить себе что-то, что может быть страшнее Освенцима. Фантазии не хватает, я просто себе подобного представить не могу, а вот Сережа хмурится. У него есть какая-то мысль на эту тему, но вот какая именно, я не понимаю.

— Посмотри, любимая, их только бьют, а ведь… — начинает муж, и тут до меня доходит — действительно, мы видим только избиение защищающей малышку девочки, но нет ни опытов, ни ядов, ничего.

— Значит, это то, что она испытывает в реальности, — кивает мастер. — Ни о чем другом, кроме избиения и сжигания, девочка не знает.

Значит, в реальном мире этого ребенка ее могут сжечь и сильно избить, ведь именно от этого ее и защищают… здесь. Кроме того, малышка-котенок уже уцепилась за девочку, называя ее мамой. Это значит, что там, откуда она сюда попадает, мамы у нее нет. Вот что это значит. Получается нечто похожее на лагерь, учитывая форму эсэсовцев. Точнее, изменения в этой форме.

— Как ей помочь? — спрашиваю я мастера Тагора.

— Обычно это невозможно, — качает он головой, но я не верю.

В этой академии, кроме нас, должны быть еще ученики, надо их найти, может быть, у кого-то будет идея! Нужно вытащить ребенка из ада, в котором она живет ежедневно, раз для нее даже Освенцим — это что-то совсем нестрашное. Нужно искать возможность помочь!

— Я согласен, — кивает мне Сережа. — Пошли?

Я помню тезис о том, что наш с ним дар может влиять на Академию. Мы сплетаем руки, и я всей душой желаю встретить других учеников. Я уверена: им можно доказать, объяснить, они поймут! Не могут разумные не понять! Поэтому я и делаю шаг, сразу же увидев существ различных рас.

— Привет, меня Милалика зовут, а это мой муж, Сергей, — представляюсь я, подойдя к существу, более всего похожему на зеленый куст.

— Привет, — отвечает оно. — Я Кхарх, это название расы, но так как здесь я один, то называй меня так.

— Кхарх, не знаешь ли ты способа разумного из сна перенести хоть куда-нибудь? — интересуюсь я.

Мой вопрос ставит Кхарха в тупик, отчего он начинает расспрашивать подробнее, что именно я имею в виду. Я рассказываю ему в том числе и об Освенциме. Так как реальность живет своей жизнью, то девочку рано или поздно убьют или случится что-то еще более страшное, а смерть во сне… Она может прийти и в реальность. Услышав о сжигании заживо, Кхарх поднимает ветви.

— Этого нельзя допустить! — восклицает он. — Нужно говорить с разумными!

Как будто кто-то возражает, но у разумного явно есть рецепт, поэтому я доверяю его мнению. Он предлагает мне обойти тех, кого я смогу, а он в это время будет говорить и с соплеменниками, и с членами его группы. План мне кажется очень хорошим, поэтому я с ним соглашаюсь, приступая к обходу.

— Вы неправильно делаете, — мягко улыбается Лльира, девушка с серебряными волосами и зеленой кожей. — Нужно рассказать сразу всем, кого видите, потому что увидеть вы можете только тех, кто способен вас понять.

Вот этого я не знала. Я начинаю расспрашивать Лльиру, но она и не думает скрывать информацию, подробно рассказывая, как можно обратиться ко всем. Примечательно, что я не вижу мастеров. Нам не мешают, но и не помогают, как будто мы детишки, возящиеся в песочнице. Почему мне в голову приходит такое сравнение, я не понимаю, осознавая, что это просто раздражение. Обычное раздражение оттого, что не получается быстро помочь ребенку. Все-таки я царевна до мозга костей и просто привыкла приказывать.

Проснувшись, некоторое время думаю о произошедшем во сне. Надо с мамой посоветоваться, а потом, возможно, спросить и Кощея. Может, он знает, как найти и спасти от жуткой реальности этого ребенка? Я понимаю, что эта малышка в своей жуткой реальности не одна, но мы-то видим ее, поэтому надо попытаться спасти хотя бы девочку. Хоть кого-нибудь надо стараться спасти.

Что интересно, во сне у нас не выходит начать взаимодействовать с ребенком, мы всего лишь наблюдатели, что противоречит рассказанному нам на уроках, раз уж такой вариант мира создан мной. Или создан он не мной, или все намного сложнее, и я просто не знаю, что делать с этой сложностью. В любом случае надо поделиться с мамой.

— Мама! Мамочка! — обращаюсь я к ней за завтраком, рассказывая затем о том, что видели и какие выводы сделали.

— Возможно, ваша встреча с этим ребенком произошла по воле Макоши, — задумчиво произносит мама. — Тогда понятно, почему ваши учителя не вмешиваются.

— Боятся, — делает Сережа простой вывод.

Да, действительно, получается, что в таком случае мастера просто боятся влезть в замысел самой Судьбы. Очень это необдуманное решение! Но тогда у нас развязаны руки — мы можем творить что угодно ради спасения ребенка. По крайней мере, я так понимаю сложившуюся ситуацию. Так ли это или нет, нам еще предстоит узнать, а пока нужно спросить Кощея о том, нет ли у него какого-либо решения. Я думаю, вряд ли, потому что такое испытание точно не пройдет легко и просто.

— Хорошо, — кивает мамочка, — я свяжусь с Ягой, а вы двое — с Варварой.

Сначала я не понимаю, зачем дергать подругу, а потом до меня доходит: моя подруга — врач-педиатр! Она может рассказать, как помочь после того, как получится…

Ххара ка Лос

Как прошел вчерашний день, я не помню. Мазь помогла, как всегда, но когда я пытаюсь вспомнить — только серое марево и страх, запредельный страх, прямо как в моем сне. Да, мне опять снится та маленькая комната, полная плачущих котят. Я не знаю, мутанты они или нет, это котята, которым больно. А больно им делают злобно скалящиеся самцы в форме Службы очистки — эти молнии я ни с чем не перепутаю, а что означают другие знаки, просто не понимаю.

— Нужно только чуть-чуть потерпеть, — мутантка уговаривает меня, рассказывая, что потом не будет ни боли, ни голода, а только молоко и хлеб.

Я почему-то верю ей, хоть и знаю, что молоко, даже синтетическое, безумно дорогое и у меня никогда не будет возможности его напиться до сытости. Но в этом сне я совсем маленькая, поэтому верю тому, что говорит мутантка, которую очень хочется назвать мамой. Она заботится, рассказывает сказки, даже обнимает! Она меня прячет от страшных самцов, жертвуя собой, прячет! Кто же она, если не мама⁈

Для меня во сне это вообще не вопрос, потому что я знаю, что другой мамы у меня никогда не будет, а еще я понимаю, что рано или поздно нас всех не станет. Мама показала мне на здание с черной трубой, из которой постоянно валит дым. Это крематорий, там печи, в которых сжигают. Неважно кого… Мне уже почему-то это неважно. Почему?

Я называю эту мутантку мамой, а она меня малышкой, и столько нежности в ее голосе, столько ласки… Ко мне за всю мою жизнь так не относился никто. А потом я вижу, как медленно умирает котенок. Почему-то мне не хочется смотреть на ушки этого котенка, ведь он медленно умирает, а потом приходят самцы и забирают его туда, где дымит труба.

Почему я называю ее мамой, а она меня малышкой? Ведь я для нее враг! Я враг! Меня надо уничтожить, а она меня кормит и защищает. Она сторожит меня ночью, не позволяя плакать, чтобы не услышали страшные самцы, она рассказывает такие сказки, которых и не может быть на Фелис… Этот сон мне дарит тепло, даже несмотря на то, что мама — мутантка… Я уже, наверное, тоже.

Проснувшись, я понимаю, что не знаю о мире чего-то очень важного. Откуда приходят эти сны? Кто дает мне тепло и ласку, которой в моей жизни не было никогда? И… смогу ли я теперь выстрелить в мутанта? Нет ответов на эти вопросы, а мне нужно вставать, одеваться, умываться и бежать в столовую. Не дай Великая опоздать в Службу, даже знать не хочу, что тогда со мной сделают.

Поэтому я слетаю с кровати, поняв, что зажило далеко не все. Мне нужно теперь быстро одеться, но белье в крови, как я только вчера не заметила? Приходится менять, надевая форму, которая меня теперь пугает. Эти молнии будят воспоминание о страшных тупых самцах, мучающих котят. Правда, теперь я понимаю, почему именно самцы там, самки не выдержали бы. Или убили бы всех, или придумали бы что-то намного, намного страшнее.

Я иду в столовую, ощущая тянущую боль, но ее можно перетерпеть, и я терплю, ведь во сне я терпела намного более сильную боль. Я вспоминаю мутантку… Нет, маму! Я вспоминаю ее и будто слышу тихий голосок: «Надо только немного потерпеть». И мне становится легче. Но я не во сне же? Почему мне легче становится?

Окошко раздачи радует стандартным меню, в котором есть овощ сха — он ускоряет регенерацию тканей. Значит, так меня будут бить регулярно, раз заботятся о регенерации. Осознавать это страшно, очень страшно, но тихий голосок мамы, звучащий в моих ушах, заставляет страх отступить. Поэтому я быстро ем, опустив тормозок в карман униформы, и выбегаю из столовой, чтобы успеть «на службу», хотя я уже все об этой «службе» знаю.

Явившись и поднявшись на нужный уровень, я попадаю в класс. Двух фелис нет, одна — та, что радовалась без спроса, а вторая с ней рядом сидела. Еще одна примостилась с мокрыми глазами в самом углу класса. Понятно все… Но помогать я ей не буду, потому что это вполне может быть провокацией. Здесь никому нельзя верить, потому что это Служба…

— Сегодня вы поучитесь владеть метателем, — произносит инструктор, показывая нам трубу синего цвета. Небольшая труба, с руку длиной. — Заряд вставляется так, выстрел производится так. Все поняли?

Я молчу, глядя на фелис как можно спокойнее, чтобы она не подумала, что я плохо понимаю или что-то подобное. Кивнув, инструктор ведет нас тем же маршрутом, что и в прошлый раз. Неужели мне придется сейчас стрелять в мутанта? Смогу ли я? Я не знаю… Надеюсь, что дадут только попробовать, а стрелять не заставят. Потому что после моих снов я уже и не знаю, кто здесь разумный.

К счастью, зал пуст. Перегородка стоит, в ней я вижу открытое окно. Видимо, это для того, чтобы просунуть трубу метателя, других объяснений у меня нет. Инструктор заряжает метатель и вызывает первую к перегородке.

— Вы должны запомнить, — ровно звучит ее голос. — Никакого отвлечения быть не должно, это просто работа.

Мне кажется, что ее услышали не все, тем более произносит она это очень тихо, но для меня намек более чем прозрачен. Я отхожу в сторону, поглядывая в направлении окна, поэтому краем глаза замечаю изменение освещенности. По-моему, это экран какой-то, отсюда не видный. Скорее всего, там демонстрируют мутантов, чтобы не расходовать на нас живых.

Фелис стреляет, пространство за перегородкой заливает огонь, звучит короткий крик, отличающийся от моего сна, — по-моему, взрослый кричит. Затем вызывают меня. Я смотрю на котенка мутантов, понимая, что специально для меня подобрали что-то болезненное, но только слегка улыбаюсь, проверяя трубу по наставлению. Инструктор одобрительно кивает.

Я, конечно, знаю, что котенок за перегородкой — это изображение, но, Великая, как же трудно нажать спуск! Тем не менее я беру себя в руки и нажимаю клавишу. Метатель дергается у меня в руках, все видимое пространство заливает огнем, снова звучит тот же крик, который ни разу не котеночий, и от понимания этого мне становится спокойнее.

— Чего вы опасались, курсант Ххара? — интересуется офицер. Надо отвечать.

— В наставлении указаны возможности отказа с разрывом ствола, — объясняю я. — Вот именно этого. Нельзя мутанта в живых оставлять.

Мой ответ ее полностью удовлетворяет, отчего я незаметно выдыхаю, понимая, что половины группы завтра не увижу, ну, кроме тех, у кого родители богатые, наверное. Правда, если родители богатые, то что эти фелис делают здесь?