Мамочка говорит, что мне нужно поменьше размышлять и отпустить себя. А еще — не надо пытаться все объяснить. Вот я прислушиваюсь к ней и устраиваю себе день отдыха. Общаюсь с Варей, и меня потихоньку отпускает. Исчезает желание капризничать и плакать, я прихожу в себя. Варя — доктор и все отлично понимает.

— Ты просто перегрузила себя подсознательным страхом, — объясняет она мне. — Надо помнить, что рядом Сережа, что тебя защищает Кощей, и расслабиться.

— Да я помню, но как-то… — пытаюсь объяснить я свои чувства.

— Спроси Ягу, может, это очередной зов судьбы? — подает она мне хорошую идею, и я связываюсь с Ягой.

Объясняя легендарной нашей, что меня беспокоит, я понимаю, что уже не так дергаюсь, как будто это «что-то», заставлявшее меня нервничать, спряталось. А Яга просит не пытаться сопротивляться себе, наверное, поэтому вечером я уже вполне расслабленная и способная воспринимать информацию. День пролетает как-то очень быстро, я его и не запоминаю даже, почему-то желая поскорее окунуться в сон.

— Сегодня мы с вами попробуем так называемый «свободный поиск», — говорит нам мастер Тагор, он ведет у нас практические занятия.

— Простите, мастер, а ведь задача Академии не совсем в том, чтобы научить нас ходить по снам, — замечает Сережа, зацепившись за знакомый термин.

— И да, и нет, Сергей, — отвечает мастер. — Единицы из вас станут чьими-то ангелами-хранителями, а кто-то спасет жизнь. Но это не обязательно, поэтому мы не говорим об этом.

Ой, чует мое сердце, не зря учитель об этом сказал, не зря… Что же, надо посмотреть, что будет. А вперед уже вызывают девушку абсолютно нечеловеческого вида. Мастер Тагор инструктирует ее отпустить себя, и тут вдруг мы все оказываемся в лесу. Шумят деревья под ветром, поют птицы, а на полянке стоит мальчик лет семи. Он смотрит в небо, а по его лицу текут слезы. Девушка подбегает к нему, чтобы обнять, и исчезает. Вместе с ней пропадает и картина леса.

— Ваша коллега установила контакт с ребенком, потерявшим надежду, и отключила нас, оставшись с ним наедине, — объясняет мастер Тагор. — Она проделала это неосознанно, но я покажу вам, как отключать и включать общий канал.

Некоторое время он рассказывает, как именно можно отсоединиться ото всех, как подсоединиться, как позвать на помощь, затем мы пробуем это проделать осознанно. У нас с Сережей это получается с первого раза, а вот немец все никак не может изолироваться. Что-то у него совсем не выходит, он будто боится остаться один, наверное, это что-то значит.

— Пойдем дальше, — предлагает мастер Тагор. — Кто у нас есть из хомо… Ирэн, прошу вас.

Вперед выходит очень тоненькая девушка лет шестнадцати на вид. Она выслушивает инструкции, кивает, а затем перед нами появляется обычная комната, в которой на кровати лежит женщина. Она вдруг встает, кого-то ища глазами, а Ирэн срывается с места с криком: «Мамочка!» — и влетает в объятия этой женщины. Но тут мастер Тагор машет рукой, как будто творя колдовство, и рядом с женщиной и девушкой появляется мастер Майя, после чего картина гаснет.

— Я не знал о том, что Ирэн потеряла мать, — тяжело вздыхает Тагор. — Ей помогут, но день сегодня явно неудачный… Наверное, стоит отложить на следующий раз.

Я уже хочу согласиться, но какое-то чувство не дает мне это сделать, будто толкая изнутри. Я оглядываюсь на Сережу, а он обнимает меня, кивнув. Видимо, у него такие же ощущения, поэтому он и соглашается. Не спрашивая мастера, вещающего о том, что надо искать более удачные дни, чтобы не получить неприятных сюрпризов, я расслабляюсь в Сережиных руках, позволяя тому, что толкает меня, вести…

Некоторое время ничего не происходит. Все вокруг вдруг становится серым, затем появляется детский плач, кто-то зовет маму и жалуется на боль, мелькает черная униформа. Я даже и не понимаю вначале, что означает эта черная форма, но затем взгляд останавливается на картине — яркий свет в лицо, женщина в черном, но на кителе формы блестят молнии, по две в каждой петлице. Можно ли не узнать эту форму? И вот тут, будто будя какие-то ассоциации в моей голове, появляются серые стены. Плач вдруг становится многоголосым. Но вот все вокруг призрачное, нереальное.

Будто щелчком появляются маленькие дети, о которых заботятся старшие, становящиеся «мамами» и «папами». Я достаточно читала о немецких концлагерях, чтобы легко узнать и одежду, и происхождение. Медленно появляется больше деталей — эсэс в не совсем обычной форме, то есть основные элементы наличествуют, но не там и не те. Однако это действительно эсэс, тут не перепутаешь.

— Что это? — негромко спрашивает кто-то.

— Это лагерь, — в тон ему отвечает Сергей. — Не совсем обычный… Любимая, глянь-ка!

На голове одного ребенка кошачьи уши. Именно о нем заботится девочка, обнимает, гладит и ребенок тянется к ней, как росток к свету. Я не понимаю и понимаю одновременно, что происходит. Но откуда здесь такое страшное место? Что происходит?

— Это место создали вы с реципиентом, — произносит мастер Тагор. — У реципиента не было ассоциаций, только эмоции и ощущения, а картины взяты из вашей памяти.

— Такое было в нашем мире, — вздыхаю я. — Очень давно, но было. Правда, форма выглядит чуть иначе, и кошачьих ушей точно не было.

Мастер начинает объяснять, что происходит, а я смотрю на то, как девочка лет тринадцати своим телом защищает ребенка, и плачу. На это невозможно смотреть без слез, но при этому я слышу, что говорит мастер Тагор. Какой-то ребенок в далеких мирах испытывал сильную боль, при этом эту боль причинили существа в этой форме, а в реальности, судя по всему, малышу или малышке зацепиться не за что, поэтому картины взяты из моей памяти.

Я знаю, что у нас с Сережей очень сильный дар, но что мы такое можем, мне неведомо. Подумав, я решаю не отключать остальных. Это просто страшно видеть, а пока еще кто-то есть, кроме нас с Сережей, у меня нет паники. За призрачными стенами барака встает здание, хорошо знакомое мне по фотографиям. Так называемый «красный дом» — газовые камеры и крематорий. Получается, мы видим Освенцим… Страшнее место на Земле просто представить сложно. За что кому-то достался такой кошмар, почему? Неужели в этом виновата я?

Ххара ка Лос

Мне снится странный сон, в нем я очень маленькая. Мне очень-очень больно, но кричать нельзя, так говорит старшая девочка. Она старше меня, но я понимаю — ей весен десять, может, одиннадцать. Она кормит меня странным хлебом, причем во сне я знаю, что это хлеб, и не отдает каким-то страшным существам в форме Службы очистки. Самцы в форме нашей Службы вызывают ужас у маленькой меня. Она не отдает меня им, прячет, и за это ее бьют, очень сильно бьют прямо на моих глазах. Это так страшно, просто невыразимо как! Ее ушки прижаты к голове от страха, потому что я их не вижу, но она защищает меня от страшных самцов.

Проснувшись, я чувствую, что боль из сна все еще со мной, и вот тогда я вспоминаю — вчера опять проверяли мою лояльность, избивая даже не палкой, а чем-то, вызывавшим ощущения перепиливания пополам. Поэтому сегодня у меня выходной — я все равно не могу двигаться, и горло сорвано криком. Вчера было страшно, просто очень страшно, как в моем сне… Сон, что он значил?

Перед закрытыми глазами появляется та самая девочка, защитившая меня. Она поднимается с пола, и тут я понимаю — это безухая! Мутантка защищала фелис во сне. Наверное, та маленькая я была заражена и меня надо было уничтожить, но меня не уничтожили… Или хотели всех вместе? Но мутантка защищала меня! Она не давала меня забрать на уничтожение! Спрятала! Как так возможно?

Вчера мне показалось, что та офицерка знает что-то, чего и я не знаю. Она била меня с таким остервенением, требуя признания, а я не понимала, в чем признаться. Я бы призналась в чем угодно под конец, когда уже теряла сознание, но просто не знала, в чем нужно. Я даже умоляла ее сказать, но она только делала все больнее и больнее. Что я сделала? За что со мной так? Не может быть, чтобы так обходились со всеми! Они же ходят и не пугаются всего на свете? А я теперь точно буду, потому что так больно и страшно мне еще не было никогда. Почему со мной так обошлись, я не понимаю…

Может быть, дело в том, что таких, как я, почти что и нет? Ну, без семьи, без родителей, без всего… Ведь меня взяли именно на воспитание, а такое, насколько я знаю, не принято, обычно дают свое имя, а мне нет — почему? Почему биологическая мать хотела убить? Почему-то именно сейчас, когда все тело мелко дрожит от непрекращающейся боли, мне в голову приходят такие мысли. Ну и сон, конечно, сказался… Таких снов мне никогда не снилось, только тот, с мамой, и все. А тут… И еще самцы! Самцы в форме Службы! Разве такое может быть? Самцы же предназначены только для простых задач. У них на головах были черные странные уборы, ни на что не похожие, поэтому, наверное, я ушей не увидела. Интересно, в каком положении были уши… По ним же очень много можно сказать! Но самцы… Это, пожалуй, самое шокирующее. Или защищающая меня девочка-мутантка? Я не могу ее назвать щенком, ведь она врага защищала! Собой ради врага жертвовала! А я… Я смогла бы так?

Что-то изменил во мне этот сон, а вчерашний допрос абсолютно точно сломал. Не всю меня, а что-то очень важное внутри меня, потому что я их боюсь. Наверное, так же мутанты относятся к Службе, как я сейчас — мне страшно. Как я буду работать и буду ли, не знаю. Мне кажется теперь, что я им нужна только затем, чтобы мучить… Лучше бы я в ассенизаторы пошла, там было бы противно, но не так страшно, а теперь-то что, теперь уже поздно…

Я медленно сползаю с кровати, но встать не могу. Интересно, как я вчера попала в свою комнату? И почему я голая? Кажется, я не помню ничего, что было после того, как меня избивали. Непонятно за что и с таким остервенением… Неужели, это и есть «выбить самостоятельность»? Я не хочу… Я знаю, что никто не спросит и прав на свои желания у меня больше нет, но не хочу. Могу я хотя бы тут, наедине с собой, не хотеть? Даже если это ничего не изменит…

Почему у меня такое чувство безысходности, ведь меня же лупили все детство? Может быть, это из-за той мутантки? Или, может быть, я просто что-то забыла? Опять не знаю, но самое страшное, что даже спросить некого. У меня нет близких, друзей, вообще никого нет, я одна-одинешенька и никому не нужна. Наверное, действительно поэтому. Другим-то можно пригрозить семьей, родными, а мне… Поэтому они решили запугать. Да, точно!

Значит, подобное будет продолжаться, пока я не сойду с ума. Они же вряд ли остановятся, значит… Жалко, на самом деле. Совсем недавно я мечтала стать сильной, отомстить, сейчас же понимаю, какой наивной была всего несколько дней назад. Меньше недели же прошло, с тех пор как я пересекла порог Службы, а уже растеряла и наивность, и веру в то, что Очистка на благо обществу. Как они это сделали, я и не понимаю, но теперь мне просто страшно.

Фелис не любят воду, но душ иногда нужен. И сейчас, глядя на покрасневшую воду, я плачу. Я плачу о своих разрушенных надеждах, о своей никому не нужной жизни. Я жалею сейчас, что родившей меня не дали загрызть котенка. Чем я ее так прогневила, еще даже не открыв глаза, чем? Я никогда этого не узнаю.

В моей жизни нет ничего и никого, кому бы я была бы дорога. Нет никого, кто дорог мне. Зачем я живу? Отчего открываю глаза утром и закрываю их вечером? Зачем и кому это нужно? И вот в этот момент я понимаю зачем — им же нужно на ком-то тренировать издевательства, потому что мутантов, скорее всего, на всех не хватает. Значит, я фелис для битья? От этой мысли мне становится холодно.

С трудом натянув на себя одежду, держась за стенку, я медленно иду в сторону столовой. Надо поесть, чтобы были силы на восстановление. Регенерация у меня быстрая, быстрее, чем у других, насколько я знаю. Может быть, именно поэтому избили именно так? Или еще вариант — им просто нравится, когда кричат, срывая голос. Но тогда, получается, меня просто в игрушки выбрали? Не дай Великая!

До столовой добираюсь как в тумане, но поесть надо — от этого регенерация зависит. Чуть не упав у окошка раздачи, получаю свой сегодняшний… судя по времени, обед. Что бы это ни было, это моя единственная на сегодня трапеза, потому что на другую приползти сил у меня не будет. Ой, у меня же аптечка есть! А в ней мазь специальная, которую мне подарила учительница в школе, когда я вот в таком же состоянии пришла на урок.

Значит, получается, не во мне дело? Не я такая противная?