Открыв глаза и не увидев мамочку, я пугаюсь. Но рядом со мной спит Талита, обнимая мою руку, значит, ее не забрали и мы еще поживем. Все произошедшее мне кажется сном, но я же действительно видела мамочку! Она должна быть здесь, но ее нет! Я пытаюсь подняться, но почему-то не могу, отчего становится очень страшно. Так страшно, что кажется, меня сейчас унесут в тот самый дом с черной трубой.

— Не нервничай, — произносит чей-то голос, и прямо надо мной появляется самка в странной, но точно не страшной одежде. — Сейчас я позову твою маму.

Она будто знает, о чем я сейчас думаю, сразу же потянувшись меня погладить. Эта самка очень добрая, я чувствую, поэтому не боюсь ее, а она просит кого-то позвать Милалику. Какое красивое, певучее имя, не то что у меня… И тут я понимаю, что не хочу быть Ххарой, хочу не шипящее, злое имя, а мурлыкающее такое, потому что я же к маме пришла! В волшебную страну!

— Здравствуй, маленькая… — увидев мамочкино лицо, я взвизгиваю от счастья, разбудив Талиту.

Но она не пугается, только прижимается ко мне сильнее, и все. А я тянусь свободной рукой к мамочке. Мама обнимает меня и Талиту, поглаживая обеих, отчего становится очень спокойно. На маме совсем не то платье, которое недавно было, — оно бело-зеленое с блестками, очень красивое. И мамочка очень красивая и улыбчивая сегодня. Мне кажется, что она вся светится, как в легендах.

— Мамочка, я встать не могу… — тихо говорю я ей, думая заплакать от своего состояния, но она так тепло улыбается, что мне не хочется плакать.

— Это потому, что тебя травили и ты многое пережила, маленькая, — очень ласково произносит мама. — Тебя подлечат, ты немножко полежишь, а потом будешь бегать и прыгать, как де… котятам положено.

— Мамочка, а можно ты мне дашь другое имя? — спрашиваю ее я. — Не хочу быть Ххарой!

— Не хочешь… — задумывается самое лучшее существо в мире.

— Так бывает, Мила, — отзывается голос первой самки. — Она отрицает свою сущность, свой мир, поэтому имеет смысл.

— Ну раз она получается первой доченькой… — мамочка начинает улыбаться так, как будто что-то задумала. — То будет в честь бабушки — Аленушкой. Нравится? — спрашивает она меня.

Ой, какое красивое имя, певучее такое, Аленушка… Просто мурлыкательное имя, конечно, оно мне очень нравится, просто очень-очень! А мамочка говорит, что мы сейчас разговариваем через переводчик, поэтому мне нужно будет выучить мамочкин язык. Я согласна! Это же мама! Я для нее на все-все согласна! Об этом я и рассказываю гладящей меня маме, а она говорит, что посидит со мной, чтобы мне не было страшно.

— А что теперь будет, мамочка? — спрашиваю я.

— Много хлебушка и молочка, — улыбается она, а потом спрашивает другую самку: — Варь, молоко ей уже можно?

— Даже нужно, — откликается та, и я по голосу слышу ее улыбку.

— Потом будет школа у моего котенка, — гладит меня мама. — И вся счастливая жизнь. Никто в школе обижать не будет, — вспоминает она мои рассказы.

А я просто впадаю в ступор, потому что не понимаю, как это — когда никто не обижает. Но тут мне приносят какую-то очень большую чашку, а там что-то белое, незнакомое. Я точно знаю, что никогда такой жидкости не видела, она белая, а еще как вода и колышется так.

— Что это? — удивляюсь я.

— Это молоко, маленькая, — ласково отвечает мне мамочка. — Ты же пила его уже?

— Нет, мама, — качаю я головой. — Молоко было синеватое такое и тягучее, чтобы его лакать можно было.

— Интересно, — мама явно задумывается. — Но ты попробуй вот это попить.

Я отпиваю из чашки, почувствовав необыкновенный вкус. Оно не сладкое, как молоко с корабля, но какое-то очень чудесное. Мамочка гладит меня по голове, помогая попить и очень молчаливой Талите. Моя малышка глотает молоко, хотя ей явно трудно, а почему, я не понимаю. Но, кажется, понимает самка, которую называют лекарем. Она забирает чашку у Талиты, а потом дает ей бутылочку с желтым наконечником, с которым малышка как-то очень просто справляется.

— На вид года три, разговаривает, но при этом нет навыков, — произносит мамочка, с интересом глядя на то, как справляется малышка.

— Будем разбираться, — отвечает ей самка, которая лекарь.

Я понимаю, что с моей маленькой что-то не очень хорошо, но я верю мамочке, а так как тут волшебная страна, то все точно будет хорошо. Ну я очень в это верю. Поэтому я послушно выпиваю молочко, которое мне кажется очень волшебным, потому что мама мне его дала, а затем как-то неожиданно засыпаю, снова оказавшись в маминых руках. Только вокруг меня много других существ, среди которых я вижу фелис и сильно пугаюсь. Я очень сильно боюсь, что вон та фелис отнимет мамочку у меня, поэтому прячусь в ее одежде, желая стать еще меньше.

— Это не фелис, — говорит мне мама, обнимая. — Это совсем другой народ, хоть и похожий на вас.

Я не могу не верить мамочке, поэтому перестаю дрожать и медленно поворачиваюсь. Похожая на меня самка выглядит действительно иначе, а еще она говорит, что я совсем малышка и что мне больше ничего плохого не сделает. Она даже тянется вылизать, но я прошу не делать этого, потому что у меня мамочка есть. Она не умеет вылизывать, зато гладит очень ласково, и поэтому меня нельзя больше никому вылизывать. Мамочка не понимает, что я говорю, но вот та самка — у нее такие удивленные глаза становятся… Она кланяется мамочке и что-то говорит ей. Я не очень понимаю, что именно, но мне и неважно. Я отныне с мамой, и нам ничего не угрожает, потому что так мама сказала.

— Ну теперь-то мы можем перейти к занятиям? — интересуется какой-то самец.

— Мамочка, а он страшный? — интересуюсь я.

— Нет, Аленушка, Ригер не страшный, — вздыхает мама, прижимая покрепче меня к себе. — Он хороший, не надо его бояться.

— Наверное, можем, — отвечает этому Ригеру «папа».

Я начинаю понимать, что такое «папа», и принимать его, а он меня гладит и держит на ручках, еще рассказывая мне, что я его, папина, значит. Это меня почему-то успокаивает, отчего я совсем не пугаюсь самцов вокруг меня. А мутантов я давно не боюсь, я только фелис боюсь, но мамочка говорит, что это пройдет, и я ей верю, потому что это мама.

Милалика

Поглаживая новопоименованную Аленку, я внимательно наблюдаю и за малышкой Талитой. Ногами она шевелит, но будто сдерживает их шевеление, а это очень странно, на мой взгляд. Стоит дочке уснуть, я припираю Варю к стене. Мысль о том, что мне еще с мамой объясняться, вообще не возникает, сейчас мне важно узнать, что происходит.

— Варя, Ххара… в смысле Аленка, визуально еще младше стала, как так? — интересуюсь я у подруги.

— Ты не поверишь, — качает она головой, оглядываясь на мужа, негромко беседующего о чем-то с моим. — Я бы не поверила.

— А все же? — спрашиваю я.

— Она действительно становится моложе, — сообщает мне Варенька. — Я уже и Евлампия подключила, но девочка-котенок молодеет с каждым часом, и мы не можем понять, в чем дело.

— Ягу звать надо, — понимаю я. — Что у нее с шеей?

— Очень похоже на то, что голову отрезали, — отвечает подруга. — То есть с рассказом не сходится никак. Ну и по твоим рассказам, ее намеренно лишали любых зацепок, как и желания жить.

— Слушай, а может она быть не фелис? — делюсь я возникшей мыслью.

— Было бы с чем сравнить, — улыбается мне Варенька. Тут она права, сравнивать не с чем. — Но очень похоже на искусственность, она генетически совместима с нами, значит, может иметь общих детей.

Варя не продолжает фразу: она меня достаточно уважает, чтобы верить — я все пойму сама. Я и понимаю: раз такие, как мы, там мутанты, то девочку могли готовить в инкубаторы с целью совместного потомства. Цель такого действия тоже понятна — борьба с вырождением расы. То есть отношение к ней понятно, непонятно другое — отмотка возраста. Я не знаю колдовства, способного на такое.

— Талита будто боится двигать ногами, — замечаю я подруге.

— Ходить она точно не умеет, — отвечает она мне. — При этом действительно очень боится двигать ногами, ожидая сильную боль. Что это может значить, я тебе с ходу не скажу. Не дай бог…

Я понимаю, что она хочет сказать. Ребенка могли целенаправленно мучить, тогда у нас есть некоторая проблема, и проблема эта надолго, потому что как такие вещи лечить, у нас вряд ли кто-то знает. Стоп, Сережа, который лекарь, а не который мой муж, он же военным был, неужели им не рассказывали подобные случаи?

— Сережа! — оба парня оборачиваются ко мне, и я уточняю: — Который доктор.

— Внимательно, — отзывается Варькин муж.

— Вам на военке не рассказывали о таких случаях? — интересуюсь я, потому что помню, что было что-то. — Может, в истории медицины, Менгеле там какой-нибудь…

— Погоди-ка… — он задумывается, а я прошу у своего мужа связное блюдце.

— Ягу подергать хочешь? — понимающе кивает мой Сережа.

— Ну, вариантов нет, — пожимаю я плечами, запуская движение яблочка.

Действительно, вариантов нет. Аленка становится младше на глазах просто, причем мне непонятно почему. При этом ей этот факт совершенно не мешает, что само по себе интересно. Талита ногами двигать может, но очень боится — тоже интересно. Но если с младшей все хотя бы объяснимо — могли делать очень больно на любое шевеление, например, то с Аленкой совсем ничего не понять. При этом я ее ощущаю своей родной, что тоже не очень нормально.

Я прошу Ягу прибыть в больницу, потому что мне сейчас очень нужна помощь. Я очень не люблю чего-то настолько не понимать. Котенок выглядит котенком, но тянется ко мне, да и я начинаю беспокоиться. Вопрос в том — почему? Такого быть не должно, к тому же совсем недавно именно так я ее не воспринимала. Значит, тут может быть какое-то колдовство, и нужно проявить осторожность. Но с Аленкой нельзя явно проявлять осторожность — почувствует… Да и не хочу я, она моя, родная, очень любимая девочка.

Яга прибывает моментально, потому что ее заинтересовывает мой рассказ. Ее ступа опускается во дворе рядом с Варенькиной каретой, а спустя несколько долгих мгновений бессменный директор Школы Ведовства уже стоит рядом со мной.

— Вот так даже, — удивляется она, поглядев на меня. — Духовная связь, значит? Ну, показывай…

— А что значит «духовная связь»? — переспрашиваю я ее.

— Между родителями и детьми такая бывает, — немного туманно сообщает мне Яга. — Учитывая подробности, очень необычно.

Я запоминаю это, решив расспросить подробнее попозже, а пока веду ее в палату, где спит мое солнышко. Пожалуй, даже оба солнышка, потому что младшая-то тоже моей станет, она-то без Аленки не сможет, хотя посмотрим, как оно будет. Яга же внимательно смотрит на старшую, ставшую, кажется, еще младше, и хмыкает.

— Вот же затейники какие, — криво усмехается она. — А если так?

Она делает какой-то жест, Аленку укрывает сияющая сфера, заставляя меня тихо вскрикнуть, а когда исчезает, я вижу, что от себя во сне моя малышка не отличается ничем. Я ошарашенно глажу малышку, а потом поднимаю взгляд на Ягу. Вот она выглядит довольно сердитой.

— Ребенка изменили искусственно, — объясняет мне наша легендарная. — Каким конкретно способом — неважно, но она была именно изменена. Можно это назвать и колдовством, но я бы не стала.

— А что это тогда? — интересуюсь я.

— Есть в мирах расы, способные менять тело в зависимости от внешних условий для выживания, — негромко произносит Яга. — Атигоны, Фаапсы, да немало их, на самом деле. Я могу только предположить…

— Ребенка нашли в космосе и мучили, чтобы заставить принять нужную форму? — негромко интересуюсь я, понимая, что теперь надо будет спросить ребят в Академии, потому что у Яги явно не хватает слов.

Она молча кивает мне, тяжело вздыхая при этом. Я же задумываюсь так глубоко, что даже и не замечаю ее ухода. Как позже оказывается, Яга рекомендует Вареньке уложить меня с мужем спать, потому что у меня такими темпами мозг расплавится. Очень уж, получается, неоднозначно все. При этом я осознаю^ Яга просто старается объяснить со своей точки зрения, знаний-то у нее хватает, это у меня с пониманием не все хорошо.

— Пошли поспим, — предлагает мне муж. — Так ты ничего не решишь, а ребята в Академии, возможно, смогут ответить хоть на какие-то вопросы.

Он, конечно, прав, потому что мучиться мы можем долго, но информации у нас нет даже теоретически, а у наших друзей, возможно, найдутся знания. Яга своим колдовством сумела вернуть Аленку в какую-то начальную форму, ну это никого удивлять не должно, ибо сказки не просто так писаны и случается в них всякое. Почему бы и не такое?