Меня сразу же обнимают, даже не позволяя ничего увидеть. Обнимают, гладят, отчего я немного успокаиваюсь. Взглянув на ту, что обняла меня, я вижу: она не фелис, но и не мутантка. Она хорошая или страшная? Мне страшно, но я стараюсь этого не показать, а рядом с ней огромный такой самец, как в той комнате, где плакали котята. Одежда на нем зеленая, значит, он не такой, как те.

— Не надо бояться, — произносит самец. — Мы отведем тебя к маме.

— К маме? — надежда заполняет меня, я даже подаюсь вперед. — Честно?

— Честно, — отвечает девушка, выглядящая как одного со мной возраста. — Что с малышкой?

— Просто одеть не во что, — вздыхаю я. — Меня тоже, потому что это форма…

— Ничего, дойдем до дома и решим эту проблему, — произносит она.

У нее ушки как у мутантов, но высокие и острые, а еще они неподвижные. А мои, наверное, к голове прижаты, потому что я боюсь же. Особенно за Талиту, потому что она дрожит. Вот я припоминаю, что делала мамочка, когда было очень-очень страшно, потом залезаю в карман и вытаскиваю оттуда маленький кусочек хлеба, вкладываю его в рот моей маленькой. Затем достаю что осталось и протягиваю моим спасителям.

— Что это? — спрашивает самец, не прикасаясь к хлебу.

— Это хлеб, Ар'аилин, — вздыхает девушка. — Это все, что у нее есть, понимаешь?

— Она отдает нам последнее? — удивляется он, а затем лезет в сумку.

Покопавшись там, самец достает что-то большое, круглое и протягивает мне, при этом осторожно взяв маленький кусочек хлеба с моей ладони. Получается, обмен? А что это за круг такой? Он зеленовато-белый и пахнет вкусно.

— Бери, малышка, — мягко и как-то очень ласково, как «папа», произносит самец. — Это наш хлеб. Тебе его хватит надолго.

— Спасибо, — благодарю я его, приняв подарок. — Теперь у нас есть много хлеба, — объясняю я Талите. — А дома будет много молочка, и никогда больше не будет больно, потому что так мама сказала.

— Зеленое Древо! — удивляется самец. — Я и не думал, что такое возможно!

— Я всю ночь плакала, когда это увидела, — вздыхает девушка с острыми ушами. — Это непредставимо, а Милалика что-то подобное видела, потому что совсем не удивилась.

Я не могу удержаться — отщипываю кусочек этого нового хлеба и просто замираю, пораженная богатством вкуса. Как будто свежий ветер обдул меня изнутри. Я отламываю кусочек и выдаю его Талите. Этот хлеб я сохраню для нее, пока идем. И для мамочки кусочек оставлю, а я потерплю. Бывало, и несколько дней кушать было нечего, не умерла же. А такое чудо надо оставить, поэтому я аккуратно кладу его в карман.

Моя малышка жует хлеб и улыбается, я ее перехватываю поудобнее, идя вслед за самцом. Странно, мне совсем не хочется бояться, особенно после этого хлеба, но страх прорывается сам собой, а еще у меня временами кружится голова, побаливает живот и как-то очень не по себе. Меня не могли отравить, я уверена, тогда почему?

Хочется, конечно, упасть и поплакать, потому что просто устала, а еще… Я только что готовилась к смерти, а меня спасли. И от этого хочется просто разреветься, но нельзя — я Талиту напугаю, а ей уже хватит. И страха, и боли хватит, хотя моей малышке должно быть больно до сих пор, как и мне, но я свою боль уже привычно игнорирую, а ей же вредно.

Дорога заканчивается как-то вдруг, я оказываюсь на открытом пространстве без скафандра. Если бы не тренировки Службы, я бы сейчас в обморок упала, но даже так мне очень страшно. Небо не черное, а зеленое, в нем горит ярким светом, заливая все вокруг, дневная звезда, вокруг слышится шелест, и очень страшно. Просто невозможно страшно.

— Аила, это безответственно! — слышу я чей-то очень раздраженный голос, отчего сразу же опускаюсь на корточки, прижимая к себе Талиту так, чтобы защитить ее от ударов. Получается, меня обманули?

— Стой, остановись! — восклицает самец, который нас вел. — Ты пугаешь ребенка!

— Ар'аилин, что происходит? — нотки сердитости уходят из голоса неизвестной самки, теперь она скорее удивлена, но вставать я не спешу, мне просто страшно.

— Мы обменялись хлебом по древнему обычаю, — произносит Ар'аилин. — Не подходи и говори очень мягко, ей есть чего бояться.

— Ой… — совсем по-детски реагирует неизвестная. — Это она, та самая?

— Та самая, — подтверждает самец. — Ее нужно доставить к родительнице из закрытого мира.

— Ничего себе… — ошарашенно шепчет она. — Не бойся меня, девочка, я Аэлина, и я не причиню тебе зла. Ар'аилин, что-то нужно?

— Одежда для обеих, — отвечает Ар'аилин.

Я рискую открыть глаза, чтобы увидеть высокую самку в белом, с такими же ушами, как у девушки, которая меня обнимала. Она смотрит на меня с удивлением, а я замечаю, что ее глаза светятся серебряным светом. Я таких никогда не видела! А она улыбается, но не сердится, поэтому, наверное, она хорошая?

Мне говорят, что нужно немного подождать, а пока приносят одежду для Талиты. Я осторожно разворачиваю мою малышку, чтобы не сделать еще больнее, а она лежит и смотрит на меня с таким доверием в глазах, что хочется плакать. Тогда я рискую обратиться к той взрослой, что сначала сердилась, а теперь смотрит как-то ласково, как девочки-мутантки в той комнате смотрели.

— Простите, — я сжимаюсь в ожидании реакции, но меня пока не бьют, — а у вас нет чего-то от… боли? — заканчиваю я почти шепотом.

— От боли? — удивляется Аэлина. — Целителя сюда, срочно! — зовет она кого-то неизвестного.

Я глажу Талиту, медленно одевая в не очень знакомое платье, но тут рядом со мной появляется самка в чем-то желто-зеленом. Вроде бы эта одежда похожа на платье и плащ одновременно. Я сразу же сжимаюсь, желая защитить малютку, но она не бьет, а будто ждет, пока я успокоюсь.

— Кому больно? — негромко спрашивает самка.

— Талите, — сообщаю я ей. — У нее почему-то не зажило…

Эта самка очень осторожно прикасается к моей девочке, повернув ее. Затем она молча прикладывает какой-то большой зеленый лист к спинке Талиты и медленно опускает платье. Я вижу, что эта самка не злая, но при этом кажется, что она сейчас плакать будет.

— Пусть пока так будет, — вздыхает она. — Я не смогу ее вылечить, мы слишком разные.

В этот момент справа от меня прямо среди травы открывается дверь, откуда выходит странно выглядящее существо. Я даже не могу сразу понять — это самка или самец. Оно как-то приветствует этих, с длинными ушами, а те кланяются ему. Общаются они какими-то певучими трелями, но это точно общение, потому что ничем больше быть не может.

— Ххара, — зовет меня это существо. — Пойдем, тебя мама очень ждет.

Мама? Мама! Мамочка! Я иду, мама!

Милалика

— Ну вот, пора, — произносит Кощей, передвигая какие-то рычажки.

Зеркало вдруг теряет пленку, оказываясь окном в совсем другой мир. Я чувствую ветерок, ощущаю запахи леса, а бессмертный наш уже шагает на ту сторону. Увидев ту часть малышки, на которую сейчас лекарь лепит что-то похожее на большой зеленый пластырь, я вскрикиваю, нашаривая блюдце.

— Сережа, блюдце запусти! — выкрикиваю я, отмечая еще и бледность Ххары.

Кажется, девочка сейчас упадет, но вот ее глаза сияют счастьем, она поднимает с травы малышку, явно готовясь идти за Кощеем. Сережа активирует переговорное блюдце, что я определяю по его тихому гудению, затем подсовывает мне прямо под нос. Кого я могу позвать, кроме подруги?

— Тридцать третья! Вы мне очень-очень нужны, ребята! — зову я, затем вспоминаю, что мы не дома. — В замке Кощея!

— Выезжаем! — твердый, но немного сонный голос тезки моего мужа подсказывает мне, что за временем я не уследила.

— Ну вот тебе твоя дочка, — сообщает мне Кощей, ступая обратно, а меня чуть не сбивает с ног счастливый вихрь.

— Мама! Мамочка! — кричит Ххара, бросаясь ко мне. — Я пришла!

Вдали слышится рев очень недовольного Горыныча, я понимаю: ребята близко. Обнимая и поглаживая по голове котенка, осознаю: она держится из последних сил. Моей малышке очень плохо, а той, кого она спасла, еще и больно. Я вижу, как она дрожит, да и представляю себе… Даже слишком хорошо представляю.

Я перехватываю малышку Талиту, снимая ее вес с Ххары, но, по-видимому, силы у той, кого я называю уже дочерью, заканчиваются — она обвисает в моих руках. Тихонько плачет самая младшая, а я, держа ее в руках и прижимая к себе, укладываю дочку на пол. Будто скачком приближается характерный рев, и спустя несколько долгих мгновений в комнату вбегают лекари. Они умеют определять, куда бежать, обереги помогают им. Варя сразу же бросается к Ххаре, ее Сережа отстает на шаг.

— Жива, в обмороке, — комментирует Варенька. — Что происходит?

— Дочка много пережила, — объясняю я ей. — Она недавно убивала, потом готовилась к смерти и… били ее, Варенька, страшно били, ты бы посмотрела…

— Ты должна мне все рассказать! — реагирует моя подруга. — Опа… Сережа, диагностику, это не человек.

— Она котенок, — сообщаю я ей. — Котенок, единственное свое тепло получивший во сне. А сны у нее были о «смертном бараке».

Я знаю, Варя отлично понимает, что я имею в виду. Вот и глаза расширились в удивлении, но ее муж уже достает пластину оберега, начинается работа. Насколько я вижу, у Ххары есть повреждения не только кожного покрова, но из обмена мнениями я понимаю, что проблема не такая большая.

— С младшей что? — интересуется Сергей, на что я только вздыхаю. — Понятно.

— Мы транспортируем всех вас в нашу больницу, — информирует меня Варя. — Там проще работать, понимаешь?

— Понимаю, — киваю я, пытаясь успокоить младшую. — Больно ей, — объясняю подруге.

— Больно… — вздыхает она. — На вот, дай ей отвар, только немного.

Взяв протянутую мне емкость, я осторожно спаиваю немного малышке. Спустя несколько минут она уже спит, но, насколько я знаю, это не обычная реакция на болеутоляющее, поэтому вопросительно смотрю на Варю.

— Боль прошла, она и уснула, — вздыхает подруга. — Видать, сильно болит. Когда ты успела дочку приобрести?

Медленно и осторожно спускаясь к карете, я кратко рассказываю историю котенка, заставляя Варю мрачнеть. Ну да, она тоже понимает, что это значит. Обеим малышкам предстоит долгий путь, да еще есть у меня ощущение по поводу младшей, ведь она постоянно была на руках Ххары…

— Варь, а может так быть, что у младшей с ногами проблема? — интересуюсь я.

— Еще как может, — кивает она. — То, что я вижу, — чуть ли не опыты над ней ставили, так что лечить будем в больнице.

— Вот как… — я удивлена, потому что такого не ожидала, конечно.

Карета срывается с места, Ххара открывает глаза, но я сижу рядом с ней, глажу ее, отчего моя девочка только слабо улыбается. На вид ей лет десять, не больше, при этом не кормлена она, избита сильно, непонятно, в общем. Или у них совершеннолетие происходит раньше, чем у нас, или с ребенком играли в совершенно непонятные игры. Но сейчас надо вылечить обеих, а там посмотрим.

— У старшей синдром отмены, — замечает Сергей, который лекарь, мой в это время меня обнимает. — Очень странный, но может и затанцевать.

— Через пять минут на месте будем, — вздыхает Варенька. — В больнице у нас возможностей больше.

В больнице еще и Евлампий есть, он тоже знает немало, так что подруженька моя права — там точно помогут. Талита спит тихо, только чуть хнычет во сне, но почти неслышно. Я очень хорошо помню, в связи с чем описывали именно такое поведение, поэтому осознаю: проблемы будут. Будет очень много не самых простых проблем. Ну и одежда на Ххаре точно от эсэс из нашей истории мало отличается. Значит, надо ее переодеть. Ну, в больнице переоденем и посмотрим, что у нас и как. Ушки она чуть приподняла, значит, уже не так страшно. Смотрит на меня и молча плачет. Маленькая моя…

Носилки с Ххарой взлетают сами, как только карета останавливается, и очень быстро улетают. Я спешу за ними, наши «скорачи» тоже, ну и Сережа мой, как же без него? Я без него жить не умею. Ну а дальше процесс известный: обеих девочек раздевают, при этом у котенка белья не обнаруживается, что вызывает нехорошие ассоциации, укладывают и принимаются быстро, но тщательно обследовать.

— Младшей — заживляющую, — командует Варенька. — С руками и ногами посмотрим, когда проснется, но боль мы снимем полностью.

— Старшей я яды всякие сейчас выведу, — сообщает Евлампий, занимаясь делом. — Ну и прочие радости тоже починим. И будет у нас девочка-кошечка как новенькая.

— У нее именно яды? — интересуюсь я.

— Насколько я вижу, — царский лекарь задумывается. — Уже яды. Ранее это были вещества, предназначенные для усиления страха, снижения болевого порога и чего-то еще, сейчас трудно сказать, что именно. Но по какой-то причине они частично разложились и принялись ее медленно убивать.

Вот как, получается, девочку мою именно пытали всю жизнь. Но так как у каждого действия должна быть причина, то совершенно непонятно — зачем? Ну а затем я спрашиваю лекаря по поводу отметин на шее котенка, хоть и подозреваю, что ответ мне не понравится.