Я заканчиваю кормить малышку, а неживой голос в это время несколько раз говорит о том, что мы в безопасности, и это вызывает у меня плохое предчувствие. Зачем бы ему это повторять? Может быть, чтобы усыпить бдительность? Я достаю из рюкзака метатель, проверяя, есть ли заряд, затем вынимаю еще один заряд, чтобы положить его в карман. Живой мне попадать к фелис нельзя и малышке тоже, потому что даже смерть в огне милосерднее того, что они могут сделать.

Я помню, как сутками мучились котята, плача и медленно умирая в той самой серой комнате, где была мама. Мамочка… Стоит мне о ней подумать, и я будто чувствую прикосновение ее ласковых рук. Это ощущение придает мне смелости, ведь еще ничего не закончилось. Мы все еще не в безопасности, и кто знает, будем ли. А вдруг там, куда мы летим, тоже фелис? Я буду драться до конца, а в конце подорву заряд метателя, чтобы умереть быстро и не отдать им малышку.

— Сколько же тебе весен, маленькая? — спрашиваю я ее.

Малышка показывает в ответ два пальчика. Две весны, совсем маленькая еще, и эти звери хотели ее уморить голодом. Наверное, во сне я не старше ее ну или чуть-чуть постарше, но меня защитила мама. Собой защитила, и я теперь не имею права бросить эту малышку, потому что теперь я ее мама. И буду защищать ее любой ценой, хоть это и очень страшно.

— Ты… мама? — почти по слогам спрашивает она меня тонким голоском.

— Я теперь твоя мама, малышка, — соглашаюсь я с ней и ребенок просто молча прижимается ко мне. Как и я прижималась к маме, ища защиты… — Все будет хорошо, маленькая.

В этот самый момент «спасатель» слегка встряхивает. Наверное, мы прибыли, ну что же… Сейчас мы все узнаем. Я поднимаю малышку на руки, забрасываю на плечо рюкзак. В правой руке у меня метатель, на спуск которого я готова нажать в любой момент. Ощущение опасности не дает расслабиться, а еще мне страшно, но не за себя, мне впервые страшно не за себя. Теперь я понимаю, что чувствовала мамочка в той серой комнате. Холодные убийцы фелис заплатят! Я их буду зубами грызть! Всех буду! Всех!

— Эвакуированных ждут в кают-компании, — доносится до меня бездушный голос. — Следуйте по синей полосе.

Я вижу эту полосу, понимая, что, если «ждут», значит, там кто-то, могущий оказаться врагом. Я иду медленно и как могу тихо, прислушиваясь, но никаких других звуков не слышу. Если в книжке написана была правда, то от кают-компании до рубки рукой подать. Значит, если меня ждет враг, то я успею выстрелить и убежать. Мне главное добраться до рубки, а оттуда меня выковырять будет трудно, потому что зарядов у меня много. Глупые фелис хотели меня унизить непосильной ношей, но сами сдохли! Теперь они все будут дохнуть, потому что мне теперь есть ради кого жить и за кого мстить!

Дорожка приводит меня к раздвижным дверям. Наверное, за ними я узнаю, друг там или враг. Для того чтобы их открыть, надо нажать кнопку посередине. Я вдыхаю-выдыхаю, чтобы успокоить дрожь, смотрю, куда в случае чего буду убегать, и нажимаю кнопку трубой метателя. Двери расходятся половинками в стены, и я замираю на мгновение.

— Что стоишь, маленькая дрянь, заходи, — слышу я знакомый любой фелис голос. Я замираю, потому что решиться нажать на спуск почти невозможно.

Но и не нажать тоже нельзя, потому что в глазах той, что зовется у нашего народа Великой, мрачное обещание, от которого страшно становится так, что и вынести невозможно, но в это самое мгновение я будто слышу мамин голос, и мой палец будто даже без моего участия вдавливает спуск. Я сразу же бросаюсь в сторону, лихорадочно перезаряжая метатель.

Из открытых дверей вырывается огонь, изнутри слышен отчаянный крик, а я уже выстреливаю вдоль коридора, откуда пришла, и снова перезаряжаю, чтобы добавить Великой, если она жива. Богиню, наверное, одним зарядом не возьмешь, но у меня еще есть!

— Пожар в кают-компании, пожар в переходном отсеке, — сообщает бездушный голос.

Двери резко закрываются, и мне даже кажется, что что-то шипит внутри, но затем двери снова открываются, позволяя мне заглянуть внутрь. Движения никакого нет, лежат только кости и прах. Наверное, в метателе был усиленный заряд, у него температура горения выше. Кают-компания обгорела до стен, стол и стулья просто исчезли.

— Переходный отсек недоступен, — сообщает все тот же голос и замолкает, а я спешу в сторону рубки. Мне нужно выяснить, остался ли кто-то в живых, и нажать кнопки так, как в книге было нарисовано.

Я не знаю, что случится тогда, но, надеюсь, ничего плохого для нас, а фелис меня не волнуют. Пусть хоть все сдохнут, потому что они дикие звери. Ну а о том, что я натворила, я потом подумаю, потому что… Потом.

Рубка обнаруживается прямо за поворотом, она выглядит в точности так, как на картинке в книге, поэтому, не обращая внимания на картинки на экранах, я бегу туда, где находится «пульт капитана», что бы это ни значило. На нем есть семь кнопок, которые надо нажать в определенной последовательности. Я запомнила эту последовательность, поэтому, обнаружив искомое, начинаю нажимать одну за другой кнопки, при этом усадив котенка в кресло рядом.

С громким щелчком нажимается последняя кнопка, все помещение наполняет низкий пульсирующий звук, дверь резко захлопывается, а я снова беру малышку на руки, чтобы ей не было страшно.

— Получена команда экстренного старта, — сообщает тот же голос совершенно без интонаций. — Старт на планетарных двигателях невозможен… Экипажу занять противоперегрузочные системы, старт на маршевом двигателе.

Что такое «противоперегрузочные системы», я не знаю, поэтому усаживаюсь в кресло, что стоит рядом с пультом, укладывая малышку на себя. В этот момент появляется вибрация, гул становится громче и как-то глубже, что ли. Дрожь все нарастает, безэмоциональный голос сообщает о том, что вынужден принять «специальные меры», после чего что-то начинает давить на меня всю. Малышка становится намного тяжелее, но я терплю и глажу ее, я глажу ее волосы, она что-то тихо лепечет, я не могу понять, что именно. Так продолжается бесконечно долго.

Когда я уже почти теряю сознание, гул вдруг стихает, а вес становится нормальным. Я некоторое время дышу, пытаясь понять, что произошло. Наверное, мы вырвались, тогда я обращаюсь к этому голосу:

— Скажите, пожалуйста, сколько живых на корабле?

— Двое в малой рубке, — слышу я ответ и выдыхаю. Живых больше нет, значит, мы пока в безопасности. От этой мысли я расслабляюсь, и меня затопляет усталостью так, что глаза закрываются сами.

От нахлынувшей усталости, наверное, а может, от чего-то другого, я засыпаю, но вижу не серую комнату, полную котят. Я вижу двоих — самец обнимает самку, как-то очень ласково улыбающуюся мне, прямо как мама. Я приглядываюсь, рассматривая отчего-то знакомое лицо, и вдруг, как камень со свода пещеры, до меня доходит.

— Мама! Мамочка! Ты вернулась! — кричу я, протягивая руки к ней.

Милалика

Такое ощущение, что информация о расе малышки позволяет мне выйти из статуса наблюдателя. По крайней мере, происходит именно так. Мы с Сережей внезапно оказываемся посреди помещения с темными стенами, начав с интересом оглядываться. Вспомнив, что нам рассказывали, прикрываю глаза и представляю диван, обычный такой, как в гостиной у нас стоит.

— Золота можно было бы и убавить, — слышу я голос мужа, распахивая глаза.

Стоит в точности такой, как в гостиной, позолотой покрыт. Понимая, что Сережа прав, снова прикрываю глаза, но в этот самый миг что-то меняется, я вижу это сквозь веки. Перед нами котенок. Та самая девочка из лагерного барака. Она смотрит мне в глаза и вдруг бросается ко мне.

— Мама! Мамочка! — кричит малышка. — Ты вернулась!

И я ловлю ее в объятия. Она сразу же прижимается ко мне, тихо заплакав. Я присаживаюсь на диван, обнимаю ее, усадив себе на колени. Рядом присаживается и Сережа, сразу же потянувшись погладить ребенка. Котенку явно надо выплакаться, но еще важно узнать, что с ней сейчас. Главное, что она жива, конечно, раз она тут.

— Я за тебя отомстила, мамочка, — признается она мне.

— Расскажи мне о себе с самого начала, — прошу я малышку, целуя ее между ушек. Ей это очень нравится, что я сразу замечаю.

Случайно ли я ее так поцеловала или почувствовала? Если почувствовала, то над этим стоит подумать, правда, потом. Ребенок рассказывает, что ей пятнадцать весен, Сережа сразу же спрашивает, уточняя. Раз пятнадцать месяцев в году, а ей пятнадцать их лет, то она у нас совсем не малышка, восемнадцать наших с небольшим. Но сейчас она выглядит лет на пять максимум, значит, жизнь ее была непростой, хотя тут лучше Варю спрашивать.

— Меня мама хотела задушить после рождения, — рассказывает она. — Но ей не позволили, потому что я самка, самца-то никто бы не пожалел.

— Матриархат, получается, — комментирует Сережа, на что я киваю.

— А это твой самец? — с интересом спрашивает Ххара, так зовут котенка.

— Это мой любимый, — отвечаю я ей.

Девочка не знает такого слова, поэтому я пытаюсь ей рассказать, но ей просто сложно. Она сидит на моих коленях, в объятиях, прижимаясь ко мне, и рассказывает, рассказывает, рассказывает о своей жизни. Совершенно не напоминает ее рассказ мою прошлую жизнь, ведь она была совсем одна. Совсем-совсем одна, то есть совсем никого. Ни друзей, ни любви, а только как-то очень показательно ненавидящие ее «приемные». Ну, во-первых, как-то слишком… А вот, во-вторых, что-то тут не так.

— А теперь я сама мамой стала, — перескакивает на другую тему малышка.

— Расскажи, пожалуйста, — улыбаюсь я ей.

— Я разговор услышала, — послушно рассказывает котенок. — Они сказали, что я — это игра, а потом меня направили на практику — мутантами пугать.

— Насколько это обычно? — спрашивает Сережа.

— Совсем нет, — качает она головой. — Через две недели должно было быть. А как называется, когда самец есть? Ну вот ты мамочка, а он?

— Он тогда называется «папа», — хихикаю я.

— Папа… — тянет малышка и продолжает: — Они все снаряжение на меня скинули — метатели, заряды, тяжело — жуть!

— Дедовщина обыкновенная. Ну, применительно к ним — бабовщина, — комментирует муж. — Что в боевых условиях глупость.

— И я нашла под телом большой мутантки малышку, а потом отомстила за мамочку! — восклицает Ххара.

Вот тут мы с Сережей переглядываемся и начинаем расспрашивать подробнее. В принципе, девочка правильно поступила, тут вариантов не было, но при этом она обосновала зачистку местью за маму. Это тоже правильно в ее случае, потому что психолога там нет, а если… Когда получится ее спасти, мы и сами все сделаем. Не она первая, но вот сейчас надо ей помочь, поделиться опытом.

Сережа, услышав о космическом корабле, рассказывает подробно, что и как надо делать. Как поступать в случае преследования, как проконтролировать все возможные входы и выходы, чтобы ее случайно не взяли тепленькой. Все-таки опыт у мужа моего просто огромный. Он учитывает, что и восемнадцать лет в таких условиях мало отличаются от пяти, а у нее еще и ребенок двух-трех лет, которому много что нужно. При этом опыта никакого, знаний нет, опоры нет.

Сон ее заканчивается внезапно, но главное мы ей сказать успели. Вопрос в том, сумеет ли она этим воспользоваться. Что-то она нам не рассказала, что-то по ощущениям важное, но сон не бесконечен. Правда, не очень понятно, отчего он оказался таким коротким, но кто знает… Сейчас надо ребятам сказать. Эх, если бы можно было им показать…

— Мастер! Мастер! — зову я Тагора, немедленно появившегося в нашем, получается, пространстве сна.

— У вас получилось, — кивает он. — Чем я могу помочь?

— Можно ли как-то увиденный тут сон передать другим? — интересуюсь я у него.

— Вам пока нет, — качает мастер головой, вздыхая. — Ты чувствуешь опасность, — заключает он.

Я действительно чувствую опасность для Ххары, но не могу ее объяснить. С одной стороны, за убийство ее будут искать и ловить. С другой стороны, она на космическом корабле, что это значит? Какие у нее возможности? С третьей — у нее самой ребенок, об уходе за которым она не знает ничего. Сережа поделился информацией об устройстве и некоторых возможностях космических кораблей, насколько он сам был в курсе, расспрашивая наших друзей, но сможет ли она?

И все же что она не рассказала? Думать об этом можно долго, но сейчас важно узнать, как у ребят дела. После сегодняшнего дня мы знаем о ней немного больше, а вот наши друзья нет, поэтому усилием воли я переключаюсь на наш класс. Сразу же вскочившие из-за столов ставшие нам действительно друзьями разумные вмиг окружают нас, позволяя рассказать, что мы узнали, только я прошу при этом позвать и девушку народа Фелит. Несмотря на то что ритм сна и бодрствования у каждого свой, в Академии мы в одно и то же «время», если так можно сказать.

— Ты что-то узнала? — появившаяся девушка подается вперед.

— Мы говорили с ней, — киваю я, вздыхая. — Ее зовут Ххара.

— А дальше? — так жадно на меня еще никогда не смотрели, кажется.

— Ка Лос, — цитирую я малышку.

И вот тут девушка-фелит объясняет мне, что именно означает это слово. Оно, конечно, имеет значение «ничья», но не только его. Это слово означает, что малышка вне закона. Вот кто может представить себе — ребенок, на которого не распространяются законы, и делать можно с ней что угодно. Причина подобного не ясна, но она явно не самая простая.