— Суши вёсла! — скомандовал гребцам кормчий. — Эй, на пристани, держи конец!

С подходящей ладьи скинули на брёвна канаты, и пятеро крепких мужиков, поднатужившись, начали подтягивать судно к причалу.

— Удерживай! — рявкнул старший причальной команды. — Витни[13] ставь!

Подтянутая крепкими руками ладья коснулась бортом верёвочных бухт, и на брёвна причала с грохотом упали мостки.

— Всё, дома, — выдохнул Деян. — Хорошо, мягко подошли. Крепи ладью, ребятки, — махнул он рукой причальным. — С меня гостинец вам, из Наровы чухонской рыбы сухой.

— А пару векш ещё бы на олуй[14], а, Деян Викулыч? — ощерился конопатый мужик, навязывая причальный канат на столбы-тумбы.

— Разгрузить поможешь, Кулыга, будет тебе две векши, — усмехнулся кормчий. — Можно и друзьям, ежели помочь захотят.

— Не-е, — отмахнулись мужики. — Это дело ломовых подёнщиков, с ними, Деян, сговаривайся. Наше дело причал.

Убедившись, что у судна порядок, и захватив помощника, кормчий пошёл доложиться старшему поместной пристани.

— Стало быть, не гостевой у тебя груз, не купеческий, — заметил тот, изучив представленный свиток. — Это тебе, Деян, значит, в саму усадьбу идти нужно, Парфёну Васильевичу доложиться. Пусть он по разгрузке решает. Больных на твоём судне нет? По дороге никто от заразы не помер?

— Тьфу, тьфу, тьфу, — поплевал через левое плечо кормчий. — Бог миловал. Все целёхонькие у меня, Борислав Плескович. Чужаков на ладье нет, все только свои, ладейные, под арестом никто не состоит. Всё хорошо. Людям дай выход, Плескович, а то пока я все бумажные дела в усадьбе решу, не знаю, когда вернусь, а многие с команды полгода ведь семьи не видели.

— Ладно, только ты пост на ладье всё одно держи, — согласился старшина́, кивнув. — Потому как у тебя особливый груз, Деян, пометку в грамоте вижу. И я своим скажу, чтобы приглядывали. А команда ладно, команда пущай сходит, не препятствую. — И он приложил чернильную печать к клочку кожи. — Сегодня-то вернёшься сам?

— Вернусь, — взяв клочок в руки, ответил кормчий. — Я ведь не местный, мне на своей ладье спать привычней, как дома. Агапка! — поманил он, выйдя из пристанской избы, помощника. — Вот тебе пропуск для команды. Двух на охране только пока оставь. Можешь Яшку с Бореем, они ведь новгородские, спешить им здесь некуда. И сам тоже к семье беги. Но смотри, в полдень чтобы все тут были. Там по разгрузке как раз будет понятно. С этим управимся, и всё, до большой воды отдыхайте.

Поправив заплечный мешок, Деян зашагал по тянущейся вдоль Поломети дороге. Обогнав его, проскакали три десятка воинов. Навстречу, скрипя широкими колёсами, прокатились три запряжённые быками повозки. Правившие ими мужики, кивнув, с любопытством оглядели незнакомца.

— Издали, мил человек? — поинтересовался один из возничих.

— С Наровы, — ответил Деян.

— Ох ты, с Наровы! — воскликнул тот, что правил передним возом. — А Некраса не видал там, случаем? Его в крепостную рать определили. Худенький такой, молоденький, родинка на правой щеке эдакая, с горох.

— Не-е, — покачал головой кормчий. — Там сейчас служилых много. Да и переселенцев тоже изрядно. А воинов туда-сюда бросают, может, он уже в Юрьеве, там же сейчас головное войско.

— Ну да, ну да, — согласился мужик. — Сынок мой старшенький. Ежели обратно в Нарову пойдёшь, мил человек, ты спроси там про него. А я-то сам старшина гужевой артели, Фомой меня зовут. Узнаешь чего — скажи?

— Добро, Фома, ежели в Нарову отправят, поспраша́ю, — пообещал кормчий. — Ладно, пошёл я, к управляющему мне надо.

— У хлебных амбаров его видали, там ищи, — посоветовали возничие, и Деян зашагал дальше.

Дорога довела до речки Ямница и, вильнув, пошла на север вдоль неё. По противоположному берегу неслись в сторону устья Поломети раздетые по пояс мальчишки.

— Сотни две, — прикинул Деян. Впереди бежали постарше, а позади трусили совсем мелкие. Дядьки, бегущие рядом, покрикивали, понукая и ободряя пацанву. — Вёрст пять уже отмахали, — он покачал головой. — А ещё к устью и обратно бежать. Да-а, ратная школа, не шутки.

У широкого моста через Ямницу пришлось пропустить пешую колонну. Пару сотен воинов вёл рыжебородый высокий командир. До ушей кормчего долетел нерусский говор.

— Кто это? — спросил он так же ожидавшего, когда освободится проход, мужика. — Не по-нашему вроде толкуют.

— Так это же Эриковские, — ответил тот. — Ну, ратники Эрика, шведского короля, который к нам под защиту перебежал. Много у нас сейчас свеев, всё больше из воинских они, конечно, но и мастеровые есть.

Только было протопали шведские сотни, как к Деяну подошли двое воинов.

— Кто таков?! — ощупывая его цепким взглядом, строго спросил тот, что был постарше, и развернул поданную бумагу. Шевеля губами и хмурясь, он медленно всё перечитал и долго изучал печать. — Держи, — наконец вернул он её кормчему. — А то я гляжу, незнакомый идёт.

— Так на пристани караул проверял уже, — пожал тот плечами.

— Ну это на пристани, а тут подле усадьбы, — ответил дружинный. — Положено так. Ступай себе с богом.

Следующий раз остановили уже около поместного правления. Караульный, стоявший у крыльца, так же внимательно изучил всё ту же бумагу и кивнул на длинную скамью-бревно.

— Вон там тоже, как и все остальные, жди. Парфён Васильевич будет скоро, на обходе он.

Около скамьи уже стояло с дюжину человек. Двое чумазых мастеровых в кожаных нарукавниках и передниках тихо судачили; сбившись в большую кучу спорили крестьяне; переминались с ноги на ногу пара человек со свитками в руках.

Из переулка вышли трое в сапогах и хороших кафтанах, и все подле правления всполошились.

— Идёт! — послышались возгласы из толпы. — Я первый занимал! За мной будешь!

— Парфён Васильевич, кормчий с Нарвы. — Караульный показал седому, худощавому мужчине на стоящего в сторонке Деяна, когда тройка подошла.

— Ступай за мной, — махнул тот Деяну рукой. — Всех приму, люди, обождите! — успокоил он толпу. — Человек из дальних, из чухонских земель сюда прибыл!

Войдя в дом, Деян скинул заплечный мешок.

— Велели вам в руки передать, — произнёс он, развязывая горловину. — Тут вот самое важное сверху лежит, — и достал кожаный предмет, напоминавший своими формами небольшую суму.

— Бригадирская, — срывая с неё сургучную печать, сказал управляющий. — Месяц от Андрея Иваныча почты не было. Заждались.

— А тут вот всё остальное, — кормчий показал на видневшиеся бумажные свитки и исписанную бересту. — Оставляю?

— Оставляй, оставляй, — кивнул управляющий, доставая из сумы плотный лист бумаги. — Так, это личное, — пробормотал он, прочитав первую строчку. — Это Марте. А это Эрику Эрикссону под печатью, — отложил он свёрнутый пергамент. — Секретное. А вот это, похоже, уже мне.

— Парфён Васильевич, а с грузом-то что? — спросил Деян. — А то уж больно с ним в Нарве хлопотали.

— А что там у тебя? — Управляющий поместьем оторвался от чтения письма.

— Вот, — Деян достал из кармана свиток. — Я старшине пристанскому его показал, он говорит — надо вам лично доложиться.

— А ну-ка, — протянул тот руку. — Так, кричная болванка их шведской руды — полторы сотни пудов, крица непрокованная в кулях — три сотни пудов, — перечислял он, читая. — Уголь каменный — четыре с половиной сотни пудов. Михась, — он толкнул стоявшего рядом мужчину, — лети в литейную к Зосиму, и потом ещё в кузню к Никите Еремеевичу заскочи, пускай оба сюда бегут. Скажи им, что шведское железо пришло. Про уголь только смотри ничего не сболтни, я сам объявлю. Ох и радость, ой радость! Вот чего нам не хватало, так это его. Последний, что был, весь на плавку для пушек пустили. А его ведь и на стекольное литьё нужно, и чтобы болотное железо хорошо проковать, и так мастеровым для всякого. Четыре с половиной сотни пудов! Неужто прямо с германских земель вывезли?

— Нет, — ответил Деян. — Туда сейчас не сунешься, дальше Ревеля одни лишь ушкуи Редяты Щукаря проскакивают. На нашей грузовой ладье даже и думать не моги западней заходить, немцы и шведы сейчас плотно море держат. Я слышал, этот уголь вообще от англов гуты вывезли, — он понизил голос до шёпота. — А уж те потом его от Готланда в Ревель отправили, и к нам в Нарву вместе с железом.

— О как! — покачал головой управляющий. — Да-а, однако, непростой путь. А мы всё голову ломали, как же температуру в плавильных печах для пушкарской бронзы без него поднимать, на древесном-то такое очень затруднительно. Для кричного железа хоть та же проковка подходит, а для плавления только такой уголь и нужен. Да и для белого песка[15], который на стекло идёт, тоже каменный уголь нужен. У меня стекольных дел иноземный мастер два месяца уже без плавки сидит и старое нарезает. Меня встретит — шипит как гусь, за версту его стеклодувню обхожу. Так, ладно, разгружать ладью, пожалуй, уже завтра будем, а с тобой сейчас мастера к ней сходят, возьмут для испытаний крицы. Да и угля можно пару повозок забрать. В чём он, кстати, у тебя?

— В трюме короба наколочены, вот в них и засыпан, а сверху парусина натянута, — пояснил Деян. — А вот кричные болванки они в самом низу, прямо у дна, вместе с кулями непрокованного железа. Как обычно, всё самое тяжёлое у днища, чтобы ладье устойчивой быть. Это же получается, чтобы до низа добраться, нужно один короб сначала освободить.

— Мастеровые всё и сделают, не волнуйся, — отмахнулся Парфён Васильевич. — Главное, гляди, чтобы они тебе ладью не разломали. А завтра в полдень уже гужевые повозки с грузчиками подойдут. Это ведь под уголь ещё и целый склад нужен, — он задумчиво почесал бородку. — Есть ли, нет у пристани свободный?

Два дня шла разгрузка пришедшей с Нарвы ладьи, и получив нужное сырьё, задымили густым чёрным дымом сразу несколько кузничных и литейных производств.

— Кузня и литейщики скоро металлом завалят, а мы всё никак станки не можем заставить работать, — сетовал в цеху Кузьмич. — Два вала от плотины каждый по одному станочному приводу крутят. А все остальные станки вручную по старинке работают. Не для того такие огромные цеха плотницкие артели ладили!

— Так невозможно по-другому, — произнёс стоящий рядом с главным механиком мастер. — Какие ведь передачи только не измышляли, все зубья переломали на них. Вращение уж больно большое, никакое железо его не выдерживает. Да и вал при своей длине никак не уравновесишь. Может, ну его, лучше по старинке — мастер точит, а подмастерья колесо с ремнём прямо у станка крутят?

— Кузьма Кузьмич, вам бумага с правления. — В комнату мастеров заглянул вестовой. — Парфён Васильевич сказал, что из балтских земель почта пришла, и одно письмо прямо вам лично адресовано.

— О как, и от кого же оно? — удивился механик.

— Так от Андрея Ивановича, — ответил тот. — Тут вот на наружной обёртке написано.

— Так чего ты балаболишь, давай сюда! — Старик выдернул из рук вестового бумагу и, сорвав сургуч с оттиском печати, развернул сложенный вчетверо плотный лист. На внутренней стороне печатными буквами был написан текст и тут же виднелось несколько рисунков и чертежей. — А ну-ка, Ефим, ты у нас в грамоте силён, читай, — толкнул он локтем мастера. — Я-то больше к чертежам и рисункам охоч.

— Та-ак, ага, здравия желает тебе хозяин, Кузьма Кузьмич, и бодрости духа, — произнёс, прочитав первую строчку, мастер. — Пишет, что сверлильный станок он задумал, и вот самым первым идёт рисунок и чертёж его, а ещё заточной с кругами. Этого чертежи ниже. По кругам этим, именуемым наждаком, или в германских землях — абразивом, пишет, что купцу Строкову он уже передал, где найти. Их с юга, с Греческих островов закупят и привезут, или, если получится, с Нижней Саксонии, там особая порода в скалах. А вот и про привод к нашим цехам прописано, — сказал он, вчитываясь в текст. — И вот это, похоже, чертежи с самим валом. «На длинный вал, который от плотины заходит в цех, намертво крепятся колёса с ободами и канавками, именуемые в механике шкивами… — читал он по слогам. — На оные колёса-шкивы на большом валу надеваются крепкие кожаные ремни, которые в свою очередь другим концом надеваются на такие же колёса, но только поменьше, и вот от них-то как раз и вращаются сами приводы станков. Так на этот большой вал можно хоть дюжину, а хоть даже и две отводков сделать, и всем работающим от них станкам силы вращения воды вполне себе хватит. Не нужно никакие зубчатые передачи ладить».

— Ну-ка, ну-ка… — Механик, расправив лист, внимательно вгляделся в рисунки и чертежи. — Неужто такую нагрузку вал выдержит? А как же эти самые колёса-шкивы к нему крепить? А ремень разве натугу выдержит?

— Кузьма Кузьмич, мне идти бы надо, — напомнил о себе вестовой. — У меня писем целая сума.

— Ну так ступай, не держу, — отмахнулся механик.

— Так тут вот ещё кое-что, — промолвил паренёк. — Вы же вроде на Луговом переулке 7 живёте?

— Ну да, там — Кузьмич оторвался от чертежей. — И чего?

— Так тут ещё письмецо, только оно личное, — вестовой протянул сложенный в квадрат бумажный лист.

— Ефим, глянь, — механик передал его своему мастеру.

— Андреевское, Луговой переулок 7, — прочитал тот. — Ладиславе от Митрия Андреевича Сотникова из града Юрьева.

— Батюшки святы! — воскликнул дед. — Митька письмо прислал! Митька наш! С внучкой же моей, Ладкой, в женихах! Свадьбу они сыграть должны были о прошлом годе, а тут война эта с немцем! Давай сюда! — Он вырвал из рук мастера листок. — Побёг я! Потом всё дочитаем, Ефимка! Ох ты ж диво дивное, из-за тридевяти земель весточка пришла! Вот уж Лада обрадуется!

— Тихо, тихо сыпь! — взрыкнул Добрило. — Это тебе не песок речной, Васька, а по-орох! Ещё и гранульный, понимать надо.

— Так я осторожно, Добрило Воятович, — буркнул паренёк, высыпая из деревянного совка в парусиновый мешок тёмно-серую массу. — Ни щепотки не просыпал.

— Ты мне повякай ещё, щеня! — рявкнул мастер. — Опять к Рузилю пойдёшь селитряные бурты разгребать!

— Молчу я, — подмастерье шмыгнул носом и всыпал в вощёную парусину ещё один совок.

— Ну всё, вроде хватит, — Добрило приподнял мешок и подержал его на весу. — С пуд точно в ём вес есть. Ганька, бери!

Второй подмастерье подхватил мешок и, приобняв его, вышел на улицу. Вслед за ним вынырнул тот, что только что насыпал, и потом, плотно прикрыв дверь, и сам мастер.

— Василий, на караул! — приказал он строго помощнику. — Никого не допускай без меня. Пошли, Ганька.

Двое протопали по посыпанной речным песком дорожке к каменному складу. Достав связку ключей, мастер выбрал один, засунул в замочную щель и провернул. Пройдя сени, пара оказалась в комнате, где у стен стояли бочонки самой разной ёмкости. Добрила подошёл к одному из них, приподнял крышку и поманил подмастерье:

— Опускай.

Осторожно вложив мешок в бочонок, подмастерье отошёл, и Воятович плотно закрыл его крышкой.

— Ну вот теперь цельный десяток, вощанкой все обернём — и на сегодня, пожалуй, хватит. Смотри, как хорошо получилось, селитра своя пошла и всё дело тронулось. Десять пудов пороха на испытания пушек выдали, так и ещё с полсотни осталось. Завтра Томило выработанной селитры привезёт, и начнём её с серой и углём смешивать. Ну всё, пошли. — Прикрыв наружную дверь, он запер её на замок. — Сегодня ночной караульный будет заступать, надо не забыть сказать, чтобы он у серного склада на крышу поглядывал, там артель Первуши стропилы меняет, пока сухо. Вроде и прикрыто сверху, но нет ведь полной надёжи, а вдруг ночью дожжик пойдёт.

— Сысой, заряжай среднюю! — махнул старшему орудийного расчёта заместитель орудийной дружины.

— Так же двойным? — уточнил тот.

— Двойным. И еще малый мешочек сверху вложи. Для надёжности.

— Добро, — кивнул пушкарь. — Расчёт, к бою! — И стоящие рядом воины разбежались по своим местам. — Заряжай!

Неплюй схватил три мешочка из установленного на телегу короба, Ушак из соседней телеги ядро. Подбежав к орудию, они заложили всё последовательно в жерло. Молчан протолкнул сначала пороховой заряд, за ним пыж, потом ядро и снова пыж.

— Заряжено! — крикнул Неплюй.

Стоящий сбоку от затравочного отверстия командир пробил через него длинным тонким кинжалом находящийся в зарядной камере пороховой мешок и вставил селитряный шнур.

— Отбегай! — рявкнул он, поджигая.

Пробежав полсотни шагов, орудийщики попрыгали в вырытый окоп.

Ба-ам! — громыхнуло орудие, и все вытянули из укрытия головы.

— Це-елая! — пробасил Неплюй. — Только откатилась на несколько саженей.

— Ну вот, и эту на надёжность испытали… — Старший орудийной дружины выбрался, кряхтя, из соседнего окопчика. — Теперь давайте будем на точность проверять. Сысой, ядром в ближний щит бей.

— Понял, Онисим Иванович, — отозвался тот. — Расчёт, орудие к бою! Молчан, баним ствол!

Пока среднюю пушку готовили к стрельбе, орудийщики прошедшей испытания большой пушки чистили её в сторонке. Двум стоящим в отдалении ма́лым только ещё предстояло это пройти, и их расчёты с интересом наблюдали.

— Говорят, скоро такие же, как у нас, будут на ладьи ставить, — заметил опиравшийся на банник коренастый, рябой дядька. — Наши-то к Юрьевской рати потянут, а вот три следующие малые, они вроде как для морского боя.

— Да ладно тебе брехать, Голован! — усмехнулся стоявший около соседней высокий здоровяк. — Она же отдачей всё, палубу и борта, изломает. Я понимаю датские коги, эдакие громадины, а наши-то ладьи, ну не в жизни такого не выдержат!

— Чего сам услышал, то и вам сказал, — упрямо кивнул рябой. — У меня Меркул, шурин, у Ивора в ладейной артели. Приказано им измыслить всяческие приспособы, чтобы из пушки безопасно было палить.

— Ну а что, вполне может быть, — поддержал рябого командир расчёта. — Скорпионы вон стрелы мечут с палубы, и даже малый онагр недавно к судну приспособили, и до палубных пушек, дайте срок, тоже додумаются.

Бам! — громыхнул выстрел, и все вытянули головы, вглядываясь в мишенное поле.

— Ух ты, Сысой с первого выстрела щит расколол! — воскликнул Голован. — Вот уж умелец.

— Да тут сотня саженей будет ли вообще?! — Меркул усмехнулся. — Для такой-то пушки пустяковая даль.

— Ну поглядим, как они в дальний пальнут, — произнёс командир расчёта. — Сейчас сысоевские отстреляются, а там и нам свою подкатывать.