— И раз, и раз, и раз! — вколачивали строительной бабой сваи четверо дюжих мужиков. Тяжеленная металлическая болванка ударяла по тёсаному лиственничному стволу, вгоняя его в прибрежный грунт. С каждым ударом толстенная свая понемногу уходила вниз.

— Всё, довольно пока, — крикнул степенный дядька. — Отдыхай, ребята. Потом промерим — если мало, ещё чуток побьёте.

На левый край длинного ряда свай тем временем уже наколачивали бревенчатый настил, а с временной пристани сгружали на берег доски, брёвна, скобяные изделия и бочки со смолой. Подхватывая привезённое, грузчики, словно трудолюбивые муравьи, друг за другом переносили всё это вглубь берега, ближе к стенам строящейся крепости. Они уже поднялись на два человеческих роста, а наверх всё продолжали ряд за рядом укладывать ошкуренные и отёсанные дубовые брёвна.

— Павел Степанович, детинец, сиречь цитадель, не пора ли ставить? — спросил старшего всей стройки командир воинского гарнизона. — А то осень подходит, так и будем в дожди за стенами ютиться?

— И ничего, Избор, все так сейчас, — ответил тот. — Для меня самое главное это сами стены поднять и пристань грузовую устроить, а уж потом всё остальное. Артели так же, как и вы, в шалашах и лачугах ютятся.

— Да я-то понимаю, — сказал сотник. — Хочется уже за стены заселиться. Когда ты внутри, даже мало-мальскую крепостицу просто так врагу не взять, а так вот по шалашам ежели сидеть будем, на нас и двух команд из драккаров хватит. Ушкуй редятовский домой возвращался, евойная команда рассказывает, что свеи уже и за Гогланд далёко начали заплывать, а даны такому вовсе не препятствуют. А от Гогланда до Копорской губы, сам знаешь, меньше седмицы при попутном ветре. Оттуда и до нашего Котлина рукой подать.

— Думаешь, король Кнут рискнёт ратиться с Новгородом? — Зодчий в сомненье покачал головой. — Он со своими мятежниками покончить не может, а тут крепкий внешний враг. Казна у злыдня пустая, а для большой войны ведь серебро нужно, чтобы тем же воинам платить. И ведь начнись она — сразу торговля на Балтике станет. Опять же какой убыток. Не-е, не будут шведы воевать.

— Может, и не будут, а я бы всё же поостерегся, — произнёс задумчиво Избор. — Потому и держу половину оружно, как бы ты, Павел Степанович, ни ворчал.

— Во-во, аж полсотни воинов без дела! — буркнул тот. — Слушай, а давай так сговоримся. Половину своей сотни ты держи за стенами у берега, а вторая пусть внутри строится. Хоть тот же детинец-цитадель ладит, или казарму воинскую.

— Да полусотни так и так ведь несут службу поочерёдно, — фыркнул командир ратников. — Когда же они отдыхать будут?

— Ну, пускай днём, когда свободны от караула, — предложил зодчий. — Я вам туда артель Гаркуши выделю. У него ребятки старательные, к октябрю уже всё сработают, если вы хорошо помогать им будете.

— Ладно, поговорю с сотней, — вздохнув, согласился Избор. — Скоро и обещанный онагр с двумя скорпионами пойдёт. Мало, конечно, для обороны, но пусть хоть так, чем на одни луки и на десяток самострелов полагаться.

Новая Котлинская крепость на месте сожжённой датчанами постепенно отстраивалась. В конце сентября, когда небо пролилось дождём, подошло судно с дальнемётами, и на причальные брёвна по грузовым мосткам скатили завёрнутый в кожу онагр.

— Башня не готова, а орудие уже ставим, — проворчал десятник Колгуй. — Куды спешим, спрашивается, куды гоним так?

— Хватит бухтеть, старый! — крикнул, подходя, Избор. — Быстрей укрепимся, спокойней самим будет. Скоро зимовка, водный путь встанет, вот уж тогда от безделья заскучаешь.

— С тобой, пожалуй, заскучаешь, старшо-ой, — ухмыльнулся десятник. — И в глухозимье найдёшь чем заняться. А ну взялись, ребята! — Он крякнул, перехватывая удобней верёвку. — Не спешим, потихоньку ступаем.

* * *

— Наружные стены двух саженей в высоту, — сделал приписку на листе твёрдой бумаги Митяй. — Внутренние, где сама цитадель, не менее трёх. Четыре угловых башни на наружной стене четырёхсаженные. Воротная башня на аршин выше самой наружной стены. Через каждые три шага на наружной стене сла́жены стрелковые укрытия из каменных зубьев в виде «хвоста ласточки». Ещё имеется защитный парапет. Толщину стен промерить возможности нет, но в основании их видны толстенные валуны. С северной стороны полукругом до самых отвесов прорыт ров, по прикидкам — с два человеческих роста глубиной. Ворота в крепости всего одни, от них через ров опускается навесной мост.

— Напиши, что помимо наружных ворот, кои окованы листовой медью, дальше ещё тяжёлая кованая решётка стоит и есть внутренние ворота, — велел Серафим, наблюдая, как водит стержнем по листу молодой пластун. — И напиши, что сама крепость на горке построена недалече от реки, с длинным въездным подъёмом. А подъём этот делает две петли, и всякий подходящий к воротам прежде попадает под бой дальнемётов, луков и арбалетов. И вот ещё пометь, что более половины окружности крепости стоит на отвесных склонах и их ещё подрыли так, чтобы нельзя было забраться.

— Тише, тише, Ефимович, — старательно выводя буквы, попросил Митяй. — Не спеши так, не за столом — не разгонишься.

— Ага, ну да, — кивнул тот. — Так ты бы чурку поширше подставил для удобства. Ладно, тут уж тебя не учу, сам знаешь, как лучше, дописывай. Что ещё указать нужно? Про четыре стреломёта и камнемёт мы прописали. Что три сотни пешцев и пара конных сотен в Динабурге находятся, тоже. А вот ещё — надо бы указать, что у причала крепостной пристани три судна стоят. И что их команды проживают в избах у берега, а в саму крепость их только на день запускают, а вечером за ворота выгоняют. Ну и всё, довольно. Как только закончишь, скажешь. Вагу с Путшей я пошлю сотнику доложиться, а сами дальше будем наблюдать. Может, ещё чего-нибудь интересного выглядим.

* * *

На лесной поляне в специально выставленном шатре восседали на забранных тканью берёзовых колодах предводители недавно подошедшего русского войска. Напротив них сидели старейшины, вожди и жрецы нальшей, восточного племени латгаллов. С двух противоположных сторон полог шатра был откинут, и все сидящие внутри при дневном освещении могли друг друга видеть.

— Князь, верховный вождь Таливалдис благодарит тебя за твой подарок, и в знак глубокого уважения преподносит тебе великолепный меч, — перевёл толмач слова высокого, широкоплечего мужчины с тронутыми сединой висками.

Два молодых, безбородых воина, вежливо поклонившись, положили на коврик к ногам Юрьевского князя оружие. Тот кивнул, и стоящий с правой стороны от Александра телохранитель, подняв, подал его.

— Благодарю тебя, вождь, — произнёс княжич, вынимая наполовину меч из ножен. — Пусть же клинки русских воинов и нальшей проливают кровь наших общих врагов, но никогда не поднимутся они против друг друга.

«Одноручный с широким, не очень длинным, обоюдоострым клинком и отчётливо видным долом, — думал Андрей, рассматривая со своего места дар. — Каролингский меч. Старое оружие, но сохранность его неплохая. Ну а убранные серебром ножны, скорее всего, вообще новые. Может быть, владел им в своё время какой-нибудь хирдманн из дружины викингов, их драккары пару столетий назад были на берегах Двины частыми гостями. А ведь для лесных племён меч — это действительно очень серьёзный подарок. Тогда уж на его фоне наш — просто царский: островерхий, куполообразный золочёный шлем с наносником и защитной бармицей. Кольчуга с наложенными на грудь и на плечи серебряными пластинами. Кинжал, шестопёр — он же булава с металлическими заострёнными перьями, ну и, собственно, опять же меч. Только романовский, менее широкий и более длинный, с заметным сужением к острию и хорошо развитой гардой. Вон как на всё это великолепие глазеют полевые вожди».

— …Мы не собираемся навязывать вам нашу веру, — долетел звонкий голос Александра. — Хозяева на этой земле вы — и вам решать, какая она должна быть. Обычаи и уклад жизни тоже ваши. Мы предлагаем нальшам признать верховную власть Новгорода и княжества Юрьевского, изгнать со своих земель латинян, платить разумную дань и оборонять свою землю с нашей помощью от посягательств извне.

— А какая она, разумная дань? — перевёл вопрос верховного вождя толмач. — Не получится ли так, что, признавая верховенство русских, мы попадём под ещё больший гнёт? Вы поставите новые каменные крепости у Большой реки и обложите каждый дым мытом, как это уже делают сейчас немцы. Сначала они, улыбаясь, проехали по всем нашим лесным городищам, а потом заставили платить пушниной за каждый очаг.

— Ваша дань будет на треть ниже нынешней, — пробасил Олег Ярилович. — Мы готовы закрепить это на пергаменте. Она не будет меняться два десятка лет, и только по истечении этого срока будет обсуждаться. Вашей дружине и ополчению предлагается принимать участие в совместных походах, и долей с добычи они будут наделяться честно. Под нами уже сейчас дружины племён карелов и эстов, и ни одна из них не роптала, что её ущемляют. Можете сами у них узнать. Кстати, тот сотник Мартын, с которым у вас и заладилось знакомство, сам родом из карелов. Князю Вячко Юрьевскому служил, теперь вот Александру Ярославовичу.

— Дань на треть ниже нынешней это хорошо, — теребя бороду, заметил Таливалдис. — А с городами как на нашей земле быть? В твоей дружине, князь, я видел ещё и стяги княжества полоцкого, не получится ли так, что с тобой мы договоримся, а от них потерпим ущемление?

— Если нальши торгуются, значит, они уже решили быть с нами, — прошептал на ухо Андрею Яким, тиун Александра. — Стараются не прогадать, но выбора-то у них и нет, видят они, за кем сила.

— Подобру лучше, — ответил Андрей. — Глядя на них, и западные латгаллы задумаются, а стоит ли вообще за немцев кровь проливать.

— Так-то оно так, — Яким пожал плечами. — Только с полоцкими всё непросто, ты посмотри сам, какой их князя человек смурной. Такой жирный кус из рук Полоцка уплывает. Как бы нам ещё тут на Двине с полочанами ратиться не пришлось.

— …Повторюсь, столько будет городов в этих землях, сколько было при немцах, и ни одним больше! — воскликнул княжич. — Я и мой отец, князь Ярослав Всеволодович, мы оба выступаем ручателями. Нашего слова достаточно?

Верхушка латгаллов посовещалась, и Таливалдис утвердительно кивнул.

— Достаточно, — перевёл его ответ толмач. — Но для начала руссам нужно ещё взять их. Все они обнесены могучими стенами и некоторые из них даже в камне. Было время, когда мы пытались и сами это сделать, пролили много крови, но города-крепости немцев устояли. Мы готовы помогать новым союзникам, но пусть они берут крепости сами.

— Да будет так, — согласился Александр. — Яким, готовьте с писцами пергамент.

* * *

— Да-а, могучая крепость, — произнёс, рассматривая доставленную пластунами грамотку, Андрей. — В удачном месте она встала. Тут даже не в стенах и стреломётах дело, а в том, что на большой возвышенности её выстроили. Эдакой террасой идёт подход с севера, а со всех других сторон отвесный склон.

— Немец выбора нам не оставил, её если и штурмовать, то только с этой, северной стороны, — подтвердил Олег Ярилович. — С других никакие лестницы не выставить.

— Штурмовать с севера — значит понести огромные потери, — произнёс Филат Савельевич. — Тут пока по склону подойдёшь, полрати на нём оставишь. Помните, как на Торопце у литвинов было? Если только издали стрелков и дальнемёты перебить. Что скажешь, Илья?

Командир бригадных орудийщиков, кусая губы, хмурил брови.

— По схемке, что тут изобразили, вижу, что скорпионом и онагром моим людям немца не взять, — наконец ответил он. — Пусть наши и лучше вражьих, но с высоты это всё уравнивается, а в точности мы даже будем уступать. И никакая защита от верхнего навесного боя не спасёт. Если только пушками. Две больших за три сотни саженей стрельнут, и тут уж до них никакой снаряд с крепости не долетит, вот только точность опять же хромать будет. Можем весь пороховой припас тут выжечь, а нам ведь ещё надобно крепости брать.

— За припас, Илья Ярилович, не беспокойся, — промолвил командир бригады. — Две ладьи с ним уже должны были пройти Ловатские волоки, и я надеюсь, они, миновав Полоцк, сейчас ожидают гонцов в Друе, на западной границе княжества. Как только мы завяжем осаду, сразу пошлю по реке за ними. Не пройдёт и седмицы, как пороховой припас будет уже у нас.

— Андрей Иванович, припас это, конечно, хорошо, но уж больно неудобно сама крепость встала, это же моим, считай, в гору стрелять, на самую её верхотуру, — заметил Илья. — Средние пушки, не знаю, может, и достанут, но вот малые — они тут вовсе будут бесполезны. Боюсь, не разрушить нам воротную башню, а ведь именно она-то и есть самый главный рубеж с севера. Придётся штурмовыми отрядами сами стены брать.

— И что, у всех всегда так! — воскликнул воевода Александра. — Прикроемся там, где можно, щитами, завалим ров и поднесём лестницы к стене, а там с божьей помощью наверх. Конечно, ратников изрядно потеряем, а когда же иначе-то было? Или вы что, предлагаете в долгую осаду тут встать?

— Нет, в долгую вставать нам никак нельзя, — проворчал, хмурясь, Андрей. — У нас по Двине ниже Динабургской ещё четыре крепости, и из них две — Кокенгаузен и Ашераден — едва ли меньше этой. И самое главное — сил для больших полевых сражений у нас нет, они только к зиме появятся. Сейчас же время работает на немцев. Как только до Рижского епископа долетит весть, что мы очищаем от его крепостей Двину, он сразу начнёт собирать большую рать. Быстро не получится, потому что часть его сил и все орденские меченосцы оттянули на себя наши сотни у Феллина. Но как только магистр с епископом поймут, что их водили у этой крепости за нос, они погонят свои войска к Двине.

— А там осень, грязник[16], — усмехнувшись, произнёс командир бригадной конницы. — Хорошо если к груденю[17] подойдут.

— В грудень мы уже должны будем уйти к Юрьеву, — заметил Тимофей. — Там у нас уже новое большое дело.

— Поэтому и говорю, в долгую осаду вставать нам негоже, — согласно кивнул Андрей. — Всё должно делаться быстро. В самом передвижении вдоль реки я больших трудностей пока не вижу. Помимо тех двух ладей с пороховым припасом, к нам ещё пара поместных подойдут, и дюжину Полоцкий князь Брячеслав обещал вместе со своей дружиной прислать. Как только Динабург падёт, пешие рати поплывут на судах со всеми орудиями и тяжестями. А вот бригадная конница и союзные эсты с латгаллами должны будут заранее уйти к Крейцбургу и Локстену и обложить их. Крепости эти деревянные. Василий, — обратился он к старшему сыну, — предлагайте гарнизонам сдачу, коли отказываются — жгите. Огневую смесь наши розмыслы вам в бурдюках передадут. Вьюками её с собой вывезите.

— Понял, сделаем, — кивнул тот. — Ещё бы пару малых скорпионов и пару десятков самих розмыслов с собой захватить?

— Вьючные кони есть, коли сможете — вывозите, — согласился Андрей. — Ну и мы, по задумке, потом сплавом подходим к Кокенгаузену, рушим его, и остаётся последняя большая крепость — Ашераден. Вот такой у нас тут со штабом замысел, да, Филат Савельевич?

— Точно так, Андрей Иванович, — подтвердил тот. — Самое главное с Динабургом управиться, все остальные, сдаётся мне, послабже.

— Динабург, Динабург, что же с тобой делать, — произнёс задумчиво командир бригады. — Ладно, начинаем выдвигаться. Варун Фотич, всех пластунов к ней. Чтобы мы подтянулись, а у них уже под каждым кустом была лёжка. И сам тоже с ребятками пробегись, посмотри, может, какие интересные мысли в голову придут.

Десятого сентября командир бригадной разведки, лёжа под кустом и вглядываясь в очертания крепости, уже слушал пояснение Серафима.

— Ночью подобрались ко рву, Варун Фотич, и промерили его, — рассказывал десятник. — Самый лёгкий из нас, Митяй, туда спустился. Говорит, что воды в ём вовсе даже и нет, но внизу заострённые колья торчат, а глубиной он сам в два человеческих роста, это если с руками. Как раз и получается, что две сажени. Потом дальше открытое место после рва до стены тоже в пару саженей, и сами стены. Ну и мост, мост вы и сами видите какой.

— Вижу, — глухо произнёс Варун. — Подход к стенам, конечно, труднейший. Дорога всё время петляет, и вся до основания горы простреливается. Правильно Филат Савельевич говорит, треть рати мы потеряем на подступах, а сколько ещё при самом штурме… Ну ведь должно быть здесь слабое место?

— Не нашли, Варун Фотич, — виновато пробормотал Серафим. — Как только не выглядывали.

— А это кто? — Командир разведки кивнул на выходящую из ворот гомонящую толпу.

— Так местные, те, что в сельце у пристани живут, и с ними ладейщики, — пояснил десятник. — Мы ведь в грамотке про них указали. Сельцо-то само по себе оно небольшое — считай, хутор. Шесть изб всего у реки. Там несколько рыбаков живёт и судовые команды.

Подвесной мост с долетевшим до лесных зарослей скрипом и скрежетом поднялся на цепях и потом прижался к воротным створкам, создавая для них дополнительную защиту, а толпа в полсотни человек пошла вниз по склону. В руках у многих были корзины и мешки.

— Каждый вечер вот так, — заметил лежавший рядом пластун. — Как только солнце нависает над лесом, всех пришлых из крепости взашей гонят, а ворота накрепко запирают.

— А как они заходят? — поинтересовался Варун.

— Ну, это когда уж совсем рассветёт, опосля ночного и утрешнего лова, — пояснил пластун. — Рыбаки с уловом, а кое-кто и с овощем, потому как там огородики прямо у реки разбиты. Бывает, и охотники ещё дичь заносят. А ладейщикам-то, видать, скучно у берега сидеть, вот они и шастают в крепость. Там ведь харчевня за стенами, и так новый люд, а в той харчевне, небось, и пиво, и мёд испить можно, ну и подраться или ещё как повеселиться. Ладьи-то здесь не торговые, для военного дела они тут стоят. Вот их и пускают потому в крепость, считай, как бы часть гарнизона.

— Значит, харчевня и веселье внутри, — пробормотал Варун. — А я-то смотрю, больно шумно идут. Чуть ли не с песня́ми.

Пройдя последнюю дорожную петлю на склоне, толпа обогнула гору и потянулась в сторону берега. Солнце на западе коснулось верхушек деревьев, и вокруг начало быстро темнеть. То в одном, то в другом месте на крепостных стенах засверкали яркие огоньки — то караульные стражники зажгли масляные лампы и факелы, а старший бригадной разведки всё продолжал молча лежать под кустом.

— Не озябните, Варун Фотич, а то вот кафтан вам, — протянул одёжку Серафим.

— Нет, не нужно, — встряхнул тот головой. — Пошли-ка в наш овраг, Фима, будем там с командирами мозговать, мысль у меня тут одна интересная появилась.