Шнека Тильвара входила в устье Волхова под серым, низким небом. Ветер гнал по реке холодную рябь, а впереди, на высоком мысу, уже проступали суровые очертания Старой Ладоги — каменные стены и мощные башни, возведенные еще при Олеге.

На подходе к пристаням путь кораблю преградили две новгородские ладьи. Они вышли наперерез уверенно, выставив по бортам ряд ярко раскрашенных щитов. Едва Тильвар приказал сушить вёсла, как ещё пара таких же ладей бесшумно зашла шнеке в корму, отрезая путь к отступлению и беря шведов в клещи. На носу головного судна поднялся сотник в чешуйчатом доспехе, опираясь на тяжелую сулицу.

— Стой, свей! — зычно крикнул он, перекрывая плеск воды. — Ладога нынче гостей без спроса не жалует! По какому делу правишь к нашему берегу?!

Тильвар поднялся на корме, показывая пустые ладони.

— Я кормчий Тильвар с Готланда! — Голос его был тверд. — Иду к воеводе Ладожскому и к тому, кто гостем в ваших землях живёт, — к Эрику Тишайшему, сыну великого Эрика, истинному королю Швеции. У меня вести, за которые ваш князь отвалил бы добрую горсть серебра!

Вои на русских ладьях переглянулись. Имя изгнанного короля подействовало как пароль. Через час шнеку пришвартовали у нижнего посада, и Тильвара под конвоем провели через массивные ворота крепости.

В гриднице пахло воском, кожей и холодным камнем. За длинным столом при свете масляных светильников сидел воевода — старый, суровый новгородец с густой седой бородой. Он пристально смотрел на гостя и не спешил предложить ему место.

— Король Эрик далеко отсюда, кормчий, — голос воеводы был под стать камню стен — тяжелым и сухим. — Он в Андреевском поместье, за Новгородом, и путь туда не ближний. Говори мне: с чем пришел? Коль вести твои и впрямь стоят дорого, я найду способ их передать, а если ты лазутчик Кнута — из этой крепости выйдешь только лишь в кандалах.

Тильвар шагнул к столу, не отводя взгляда.

— Король Кнут заперт перед Орешком, — чеканил он каждое слово. — Ваша крепость накрепко стережёт исток Невы и топит каждый корабль, что рискнет подойти ближе полета стрелы. Теперь конунг высаживает своё войско на берег, готовясь идти к Ладоге и Новгороду сухим путём, через леса и болота. Но пока он собирает силы, двое его верных псов — Торстен и Свен — прорвались к устью Свири грабить вепсов. У них большой кнорр и быстрая шнека.

Воевода медленно подошел к столу и уперся в дубовую доску тяжелыми кулаками. Между ним и Тильваром оставалось не больше локтя; в этом тесном пространстве воздух, казалось, заискрил от взаимного напряжения.

— Два дня назад в сумерках к пристани подоспел малый насад[35], — заговорил воевода. Теперь голос его был глухим, под стать рокоту камней на дне Волхова. — Гребцы едва из судна не вывалились, так гнали от самого Орешка. Весть принесли черную: Кнут встал у истока, костров на берегу — как звезд в небе. Ладога нынче притихла, воины кольчуги правят, а гонцы уже на полпути к Новгороду.

Он резко повернул голову. Глаза старика, заросшие густыми бровями, опасно блеснули.

— Весь берег начеку. Дозорные клялись, что река у истока перекрыта наглухо, что ни одна щепка мимо крепостных башен не проскочит. И тут являешься ты, свей. Рассказываешь мне про кнорр и шнеку в наших водах.

Воевода навис над кормчим. Он не касался готландца, но Тильвар кожей чувствовал исходящую от него угрозу — давящую, ледяную мощь человека, привыкшего решать, кому жить, а кому кормить рыб.

— Понимаешь ли ты, свей, как это ложится на слух? Либо мои люди в Орешке ослепли, либо ты — лазутчик Кнута, присланный посеять смуту. Если я сниму людей с Волхова и отправлю их к Свири, а Кнут в это время ударит здесь — чья кровь будет на моих руках?

Старик прищурился, всматриваясь в лицо Тильвара, словно пытаясь выжечь в нем правду.

— В Новгороде сейчас не до заморских гостей, там после веча мечи куют, а не речи слушают. И если я пропущу тебя к королю Эрику в Андреевское, а ты окажешься подосланным убийцей — я сам себя прокляну. Отвечай, кормчий, и выбирай слова мудро: как суда Кнута миновали крепость, если река простреливается насквозь? Как они проскользнули в озеро у всех на виду?

Тильвар выждал мгновение, глядя прямо в глаза воеводе.

— Ночь, воевода, — голос кормчего был ровным, как сталь клинка. — И туман, что пришел с Ладоги гуще молока. Кнорр и шнеки не шли по стремнине, они прижались к самому южному берегу, проскальзывая по мелководью. В ту ночь сама судьба вела их: дозоры на башнях смотрели в сторону большой воды, а река скрыла тех, кто шёл рядом с берегом. Им просто повезло. Один шанс из сотни, воевода, и они его не упустили. Я знаю это, потому что моя шнека была третьей в том отряде.

Тильвар подался вперед, и в его глазах вспыхнул холодный огонь.

— Ты сомневаешься во мне? Справедливо. Для тебя я — свей, чьи соплеменники рыщут по твоим берегам. Но для Кнута Узурпатора я — изгой, потому что не пожелал лить кровь тех, с кем мой род веками делил хлеб и соль. Моя верность принадлежит истинному королю — Эрику Эрикссону. И я докажу её не словом, а делом. — Он твердо приложил кулак к груди: — Я пойду впереди твоих ратников. В первых рядах. Мой меч будет первым, что встретит Торстена и Свена, когда мы зажмем их в устье Свири. Если я хотя бы раз оглянусь или поведу твоих людей в ловушку — пусть твой десятник прикончит меня на месте, я не подниму щита! Я иду против своих, воевода, потому что Кнут превратил воинов в псов-падальщиков. Позволь мне помочь тебе выбить им зубы.

Воевода медленно убрал руки со стола и выпрямился. Недоверие в его взгляде не исчезло, но к нему примешалось угрюмое уважение к человеку, который сам подставляет свою шею под удар.

— Идти с нами против своего рода… — Старик коротко хмыкнул. — Что ж, кормчий. Слово это веское, коли делом подкреплено. До рассвета ты останешься здесь, под присмотром моих людей. А как солнце встанет — проверим, насколько остро твое железо и крепка ли твоя правда. Коли не дрогнешь у Свири — признаю в тебе союзника и плыви на встречу к своему истинному королю в Андреевское. А нет — так Ладога глубокая, места в ней всем хватит.

Погост догорал — над обугленными избами дрожало марево, а по пепелищу гулял ветер. Свеи, торопясь уйти с добычей, напоследок запалили еще и корабельные сараи на берегу. Сухая сосна вспыхнула мгновенно, заливая устье оранжевым светом. В этом зареве враги, таскавшие последние узлы с добром, казались черными тенями.

Редята Щукарь со своими людьми затаился в прибрежных камышах. Три десятка бойцов, что успели собраться по зову старшего, замерли, припав к бортам припрятанного в протоке ушкуя, стараясь даже не дышать.

— Не спешим… — шептал Редята, наблюдая, как свеи кучно грузятся на палубы, стараясь поскорее покинуть охваченный огнем берег. — Ждём, пока они от берега толкнутся.

Когда шнека и тяжело груженный кнорр медленно поползли прочь от суши, Редята резко махнул рукой. Сухой треск самострелов и звон тетивы луков распороли тишину. Тяжелые болты и каленые стрелы с короткой дистанции били в тех, кто налегал на шесты и возился с парусом. Свеи взревели, вскидывая щиты, но на открытых палубах, ярко освещенных пожаром сараев, они были как на ладони.

Свен, командовавший кнорром, понял, что из камышей их просто выкосят.

— Налегай! — орал он, прячась за дубовым бортом. — В озеро уходим! Там не достанут!

Огрызаясь ответными выстрелами в гущу зарослей, враги всё же сумели выйти на глубину. Кнорр, пузатый от награбленного и просевший, неохотно разворачивался, ловя ветер, а шнека Торстена уже начала забирать в сторону открытой воды.

Редята видел, что абордаж таким малым числом — верная смерть, но упускать врага он не собирался. Щукарь не желал отсиживаться в камышах. Как только свейские корабли вышли на стремнину, он коротко свистнул, и его ушкуй хищно вывалился из тени протоки следом. Весла новгородцев ударили по воде слаженно и мощно — легкое судно быстро сокращало дистанцию, заходя пузатому кнорру в корму.

— Не давать им покоя! Бей рулевых! — гаркнул атаман.

С палубы ушкуя по врагу заработали лучшие стрелки. Тяжелые, дальнобойные самострелы, установленные на упоры, били редко, но метко. С сухим хрустом болты впивались в обшивку кнорра, находя щели в стене щитов, которыми свеи пытались закрыться. Каждое попадание вызывало на кораблях врага яростные крики и суету.

На носу ушкуя стоял походный очаг — большая жаровня, обмазанная толстым слоем глины. В неё воины кидали не дрова, а пропитанное дегтем тряпье и сырой мох. Густой, вонючий дым валил из жаровни черным шлейфом. Редята надеялся, что этот столб дыма заметят, что помощь с Ладоги уже в пути, но сейчас они были одни против врага.

Ушкуй преследовал свеев, словно злой дух, не отставая ни на шаг. Торстен на своей шнеке оглядывался, видя за собой этот дымный хвост. Он понимал: пока ушкуй висит у них на корме, скрыться на просторах озера не удастся. Кормчий яростно сплюнул за борт, видя, как берег Свири стремительно отдаляется. Шнека, поймав ветер, начала быстро набирать ход, а тяжелый кнорр, груженный вепсским добром, неохотно выплыл на глубокую воду, тяжело переваливаясь на волне.

— В озеро! — неслось над палубами. — На просторе оторвёмся!

Ушкуй Редяты не отставал. Легкое судно прыгало по гребням волн, удерживаясь в паре сотен локтей от кормы кнорра. Из глиняного очага на носу по-прежнему валил жирный дегтярный дым, расстилаясь по воздуху длинным, несмываемым следом. Щукарь понимал: на открытой воде преимущество в скрытности растаяло, теперь всё решала выносливость гребцов и этот черный шлейф, надежно указывавший на врага.

— Не отставать! — командовал он, перекрикивая шум ветра. — Держимся вполотную, но не ближе полета стрелы! Главное — дымить, братцы, чтобы нас издалека было видать!

Простор Ладоги встретил их неприветливым свинцовым цветом и ледяными брызгами. Берег стремительно таял в дымке, превращаясь в тонкую серую полоску. Свеи на кораблях сбились у бортов, закрывшись стеной щитов, и яростно налегали на весла, надеясь уйти в серую даль, но черный хвост дыма выдавал их положение. Погоня затягивалась. Холодные волны били в борта, а руки гребцов на ушкуе уже начинали неметь от напряжения.

Торстен на своей шнеке то и дело оборачивался, надеясь увидеть, что преследователи остались позади, но дым от русской ладьи висел на хвосте неотступно.

— Паруса прямо по курсу! — вдруг рявкнул впередсмотрящий. — Много: пять — нет, шесть вижу! Идут полным парусом!

— Ветер, у них ветер попутный, а мы его самым краем цепляем, — пробормотал помощник. — И ведь на вёслах не уйдёшь, с таким ветром они враз нас догонят.

На кнорре пронзительно взревел рог. Свеи, решив попытать счастья у далеких карельских берегов, резко ударили веслами с левого борта, забирая вправо, на открытую воду.

— Norðr! — разнеслось над палубами. — К шхерам! На норд!

Торстен понимал: до земли еще многие мили, и это бегство по свинцовой глади станет для кого-то последним.

Кнорр Свена, глубоко осевший под грузом тяжелых кругов воска и бочек с медом, сразу начал сдавать. Отяжелевшее судно натужно карабкалось на волну, а весла вгрызались в воду с надрывным скрипом, не успевая за ходом шнеки. Расстояние между ними росло с каждым взмахом.

Редята Щукарь, стоя на носу ушкуя, хищно прищурился, оценивая маневр. Он видел, как тяжелый купец отделяется от быстроходной шнеки, становясь легкой добычей.

— Глядите, братцы! Отвалился восковоз! — крикнул ватаман, перекрывая гул ветра. — Не тратим на него силы! Кнорр никуда не денется, его ладожские ладьи враз ощипают. Наша цель — шнека! Навались!

Ушкуй, послушный малейшему движению руля, по-рыбьи скользнул в сторону, обходя отстающего Свена по широкой дуге. Свеи с кнорра яростно орали, проклиная погоню и потрясая оружием, но Редята Щукарь даже не обернулся. Его взгляд был прикован к тонкому силуэту вражеского корабля, уходящего на север.

Теперь на бескрайней серой равнине Ладоги, где берега давно растаяли в дымке, остались только двое. Позади, в милях отсюда, ладожане уже брали в кольцо неповоротливый кнорр, а здесь решалась судьба погони. Над ушкуем всё так же стлался черный дегтярный дым — несмываемое клеймо на сером небе.

— Живее, соколики! — рычал Редята Щукарь, в такт гребцам подаваясь вперед. — Пока в открытой воде не догнали — не видать нам удачи, а там в протоку могут нырнуть! Пейте пот, а ворогов не упустите!

Весла ушкуя работали на пределе, вырывая судно из ледяных объятий озера. Впереди была только пустая холодная даль и враг, который медленно, но верно, становился ближе.

Щёлк! — сорвался болт с рамного самострела, и в двух сотнях локтей на шнеке раздался крик боли.

— Нам бы реечных самострелов, что у андреевских пластунов, вмиг бы всю ватагу свейскую проредили, — пробормотал Анфал, наваливаясь всем весом на рулевое весло. — Старшой, я сейчас чуть вправо дам, подставим их под удар. Ребята с левого борта — бейте!

Редята Щукарь коротко кивнул, перехватывая свой самострел. Ушкуй, повинуясь твердой руке Анфала, плавно довернул вправо, выходя на острый угол к корме шнеки. Теперь левый борт русской ладьи мог работать по врагу в полную силу.

— Не частите! — гаркнул ватаман свободным от весел бойцам. — Выбирай цель верно! Бейте по загребным! Замешкаются, собьют замах — и шнека на волне закрутится!

Второй болт ушел в серую морось, за ним — третий, четвёртый. Воздух между судами наполнился сухим свистом каленого железа. Свеи на шнеке пригнулись, прячась за дубовыми планширями и тесно сбитыми щитами. Одно весло по правому борту врага вдруг неловко задралось вверх, зацепив соседнее, — гранёный болт нашел свою цель среди гребцов. Шнеку ощутимо качнуло, она на несколько секунд сбилась с курса. Дистанция неумолимо сокращалась: теперь оба судна разделяло чуть больше полутора сотен локтей[36]. Сквозь брызги уже можно было чётко различить фигуры на вражеской корме. Торстен обернулся, его лицо, искаженное яростью, белело на фоне свинцового неба. Было видно, как он зло машет рукой, понукая людей, и как на палубе шнеки зашевелились лучники.

— Крепче держись! — крикнул Редята, заметив, как над бортом врага вскинулись тисовые луки. — Прикройся! Сейчас ответят!

Над Ладогой свистнуло — свеи дали залп. Стрелы посыпались на ушкуй колючим дождем, но большинство из них лишь бессильно стукнуло в загодя вскинутые щиты или с глухим «тук» вошли в сосновые борта. Одна стрела, пущенная из мощного тисового лука, сухо впилась в мачту и мелко, противно завибрировала.

— А-а, пожри тебя водяной! — вскрикнул Ильюха, зажимая плечо. Стрела лишь чиркнула по коже, распоров рубаху и оставив кровавую борозду, но парень не бросил весла, только зубы оскалил от жгучей боли.

Русские лучники, пригнувшись за бортами, ответили быстро. Несколько оперенных стрел ушли в сторону шнеки, но тоже без особого толка: свеи сидели плотно укрывшись, лишь наконечники иногда лязгали о кованую сталь щитовых умбонов.

— Отводи, Анфал! — гаркнул Щукарь, видя, что абордажная свалка сейчас не на руку. — Сбивай им замах!

Анфал навалился на руль, и ушкуй послушно отвалил в сторону, разрывая дистанцию. Пока свейские лучники лихорадочно накладывали новые стрелы, на русской ладье заскрипели вороты самострелов. Бойцы, упираясь ногами в железные стремена, натянули тетиву и загнали тяжелые болты в пазы. Теперь, когда ушкуй снова пошел на сближение, самострелы были готовы.

Редята выждал момент, когда шнека на гребне волны чуть завалилась, открывая гребцов.

— Бей!

На этот раз болты пошли кучно и страшно. Один ударил точно в загребного по правому борту шнеки. Тот рухнул навзничь, и его тяжелое весло, потеряв управление, хлестнуло по воде, сбивая ритм всей линии. Послышался треск дерева и яростная ругань. Шнека, лишившись тяги с одного бока, тут же вильнула, теряя ход и подставляя преследователям уязвимый борт.

— Лучники, не спи! — рявкнул Редята Щукарь.

Воспользовавшись заминкой свеев, русские стрелки разом выпрямились. В этот раз залп вышел на славу: стрелы веером накрыли корму шнеки. Часть их со звонким стуком впилась в поднятые щиты, заставив щитников Торстена вжаться в доски и спрятать головы. Но многие стрелы ушли выше: они перелетели через борт и густо усеяли нутро судна. Оперенные снаряды вонзались в настил палубы и скамьи гребцов, выбивая щепу. Кто-то из свеев, не успевший прикрыться, повалился между весел, и шнека, так и не выправив ход, окончательно сбилась с ритма.

— Отводи, Анфал! Рано еще в лоб соваться! — Редята махнул рукой, и ушкуй, лихо развернувшись, снова отвалил в сторону, удерживаясь на дистанции полета стрелы.

Ватаман обернулся, вглядываясь в серую дымку над озером. Туман здесь был жидкий, прозрачный, и сквозь него уже отчетливо проступили два новых силуэта. Они не таились — шли ходко, налегая на весла так, что вода вскипала под форштевнями.

— Глядите-ко! Наши! — выдохнул кто-то из гребцов, не сбавляя, впрочем, замаха.

Первой шла широкая ладожская ладья, а в паре с ней, чуть забирая в сторону для обхвата, летела шнека. Редята Щукарь прищурился, узнавая знакомый крой судна и тяжелый, уверенный греб.

— Гуты! — рявкнул Анфал, наваливаясь на рулевое весло. — Готландский флаг на мачте, я этот вымпел из тысячи узнаю!

Редята не знал, кто именно ведет эти суда, но по тому, как слаженно они заходили в разворот, понял — свеям пришел конец.

Торстен, вцепившись в планширь так, что побелели костяшки пальцев, тоже смотрел на приближающихся врагов. Он-то узнал это судно. Узнал и того, кто должен был стоять там у руля, — Тильвара. Когда-то они ходили в одном отряде, жгли одни деревни, но теперь Тильвар перебежал к старому королю Эрику и встал в один строй с руссами.

— Предатель… — прохрипел Торстен, и ярость исказила его лицо. — Тварь эриковская, за новгородское серебро службу сменил!

Злоба на переметнувшегося подельника жгла сильнее, чем страх перед погоней. Торстен понимал: Тильвар пришел не просто на помощь ладожанам, он пришел за его головой.

— Разворачивай! — рявкнул он, взмахнув мечом в сторону приближавшихся гутов. — К черту берег! Если суждено кормить рыб, так пускай Тильвар отправится на дно первым! Навались, псы! Победа или смерть!

Шнека свеев, всё еще припадая на один бок из-за выбитых загребных, начала тяжело разворачиваться прямо на волне. Они больше не бежали — они искали встречи со старым врагом.

Редята Щукарь понял: пора кончать эту пляску.

— Лучники, бей без промаха! — взревел он во всё горло. — Анфал, правь в корму! Заходим на абордаж!

Ушкуй Редяты, точно голодная щука, рванулся вперед, заходя свеям в беззащитный тыл. В то же время с обоих бортов, зажимая Торстена в железные клещи, навалились ладожская ладья и шнека Тильвара. На мгновение над Ладогой повисла звонкая, натянутая тишина, которую тут же разорвал слаженный залп из луков. В упор, почти не целясь, русские и гуты засыпали палубу свеев тучей стрел. Сразу за ними в воздух взвились тяжелые метательные копья и летучие топоры, выбивая тех, кто еще пытался стоять со щитом.

— Кошки! — гаркнул Редята.

Железные крючья скрежетнули по дереву, вгрызаясь в планшири. Канаты натянулись, как жилы, притягивая борта кораблей друг к другу. С гулким ударом все четыре судна слились в один плавучий остров. С яростным ревом, от которого заложило уши, абордажные команды бросились в бой. Редята Щукарь первым перемахнул через борт, его тяжелый топор с хрустом нашел первую жертву.

С правого борта, перепрыгивая через нагромождение щитов, на палубу хлынули гуты Тильвара, а с левого, оглашая воздух боевым кличем, ударили ладожане со своей ладьи. Торстен оказался в западне: с кормы его теснили ушкуйники Редяты, а с обоих боков неудержимым потоком шли свежие силы его союзников. Началась жестокая, тесная рубка. На узкой палубе шнеки негде было размахнуться, бойцы дышали друг другу в лицо, в ход пошли локти и рукояти топоров. Численный перевес русских и гутов не оставлял свеям шансов: на каждого защитника приходилось по два-три клинка. Под напором ушкуйников Редяты, зашедших с кормы, и ладожан с гутами, рвавшихся с бортов, строй свеев окончательно рассыпался.

Торстен, видя, как его люди валятся под ноги нападающим, попытался пробиться к мачте, чтобы подороже продать свою жизнь. Но путь ему преградили. Толпа атакующих расступилась, и вперед вышел Тильвар.

— Ты… — прохрипел Торстен, сплевывая кровь под ноги.

Гут не стал тратить слова. Он просто покрепче перехватил рукоять меча и пошел на врага, прикрываясь изрубленным щитом.

Они сошлись молча, без выкриков и красивых стоек. Торстен рубанул сплеча, надеясь с ходу просадить шлем, но Тильвар принял удар на край щита и тут же огрызнулся коротким, тычковым выпадом. Звон стали о сталь был коротким и сухим.

Редята Щукарь, стоя в паре шагов, знаком придержал своих ушкуйников — лезть в чужую драку сейчас было не к месту, да и опасно: оба врага рубились с таким ожесточением, что под руку лучше было не соваться.

Торстен заметно сдавал. Рана, полученная в сутолоке абордажа, мешала ему дышать, и каждый замах давался всё тяжелее. В какой-то момент он оступился на скользких от крови досках, и этой секунды Тильвару хватило. Гут ударом щита отбросил меч врага в сторону и, не давая Торстену выровняться, коротким, сильным движением вогнал клинок ему в горло, прямо над краем кольчуги. Свей дернулся, захрипел и медленно осел, цепляясь пальцами за мачту. Тильвар выдернул сталь и отступил на шаг, тяжело переводя дух. Спустя считаные секунды всё было кончено.

Над сцепленными кораблями повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь плеском волн и хрипами умирающих. Свеи были повержены. Редята Щукарь, вытирая окровавленный топор о подол чьей-то брошенной накидки, тяжело обернулся к предводителю гутов. Тот вытирал лицо рукавом, глядя на тело бывшего подельника.

Охота завершилась.

Тильвар опустил меч и привалился плечом к резному борту захваченной шнеки. Вокруг него уже вовсю кипела привычная работа: ушкуйники, не теряя времени, деловито потрошили павших врагов. С убитых свеев стаскивали окровавленные кольчуги, срезали кожаные пояса с кошелями и серебряными бляхами — добро не должно было уйти на дно вместе с покойниками. Только после этого тела с глухим всплеском летели в темную озерную воду.

Ладожский сотник, морщась, перетягивал обрывком рубахи глубокую царапину на предплечье. Он покосился на гута, чья броня была густо заляпана багрянцем.

— Не сбежал, значит, — прохрипел он, затягивая узел зубами. — И своих не пожалел. Воевода в Ладоге всё гадал: то ли ты правду баешь про верность старому конунгу, то ли лазутчик Кнута. Теперь вижу — правду.

Тильвар молча вытер клинок о плащ лежавшего рядом врага, с которого ушкуйник уже стягивал сапоги. Глядя на сотника, он коротко бросил:

— Свои — те, кто за Эриком пошел. А эти… эти теперь просто падаль. Мне нужно в Андреевское. Путь чист?

Сотник жёстко провёл пятернёй по бороде, стряхивая капли пота, и коротко, как отрезал, кивнул:

— Чист твой путь. Иди на своей шнеке спокойно. Моим на заставах я слово передам, чтоб сулицы в борт не кидали и проход дали добрый. Воеводе в Ладогу весть пошлю, что ты не словом, а делом за нас встал. — Сотник на мгновение задержал на нём взгляд, уже без тени подозрения, и добавил: — Правь к своему Эрику, гут. Ты это право сегодня железом выкупил.

Тильвар коротко кивнул и отвернулся к серой линии горизонта. Ладога была пройдена, подозрения русских остались в этой кровавой пене за кормой. Теперь его шнека могла беспрепятственно идти по реке туда, где в лесной глуши в Андреевском поместье ждал свергнутый король.