Конец месяца грязника, ещё день — и начнётся грудень, последний, студёный месяц осени. Сырая изморозь оседала на лохматках пластунов, превращая их в серые, почти невидимые в тумане тени. Под ногами — хлюпающая жижа, переплетение корней и островки осоки. Ни холмов, ни открытых пространств — лишь бесконечный заболоченный лес, где каждый шаг требовал осторожности.
Варун, командир передового отряда, поднял руку — пластуны замерли.
— Слушайте, — прошептал он. — Птицы молчат. Близко.
За ним, чуть поодаль, держалась сотня Родиона. Мартыновские были рассыпаны впереди — прощупывали путь, отмечали опасные места. Позади всех всадники вели коней в поводу, стараясь, чтобы не хлюпали копыта по жиже.
— Родион, — обратился Варун к сотнику, — бери пару десятков Ваньки Изборского, обходите трясину слева. Там, если верить приметам, должна быть старая лесная дорога. Выйдем по ней — и сразу за дальним поворотом уже предместья должны начинаться. Но сперва — проверить, нет ли засады.
— Сделаем, — коротко ответил тот и скользнул в заросли ольшаника.
Два десятка, пробежав по мху и осоке, обогнули гиблое место, из-за куста на бегущего впереди Тиуру выскочили две тени в лохматках.
— Свои! — хрипло воскликнул тот. — Фотич за вами послать.
— Чисто пока вокруг, — выдохнул один из пластунов. — Но вот дальше — следы копыт, свежие. И дым чуем.
— Не наш, не костровой. Гарь, — подтвердил второй, и пара скрылась в кустарнике.
— Значит, недалече предместье, — промолвил карел. — Урхо, передай Родиону, — обернулся он к напарнику, — пусть он вести людей по тропе, а я вперёд, оглядеться.
Тиуру едва перевёл дух и пошёл по следам дальше. Из серой пелены тумана на его пути выступили трое — Митяй, его неразлучный друг Местята и бывалый пластун Путша.
— Чего нашёл, Тиуру, чего тут у тебя? — хрипловато спросил старший, присаживаясь рядом с карелом. Его лохматка сливалась с мокрыми ветвями, будто часть лесного убранства.
— След копыт свежий, — тихо доложил Тиуру. — И дым чую. Не костровой — гарь. Дан где-то близко ходит. Урхо послать к Варуну, пусть ведёт людей по тропе, сам впереди смотреть.
Дальше пошли вчетвером.
Переместившись на пару десятков шагов вперёд, Путша вдруг заскочил за куст и молча поднял ладонь — сигнал замереть. Затем жестами распределил роли:
— Тиуру и Местята — слева, через осоку, Митяй — со мной, справа, за ольшаником, — прошептал он еле слышно. — Держимся тихо, как рыси. Передвигаемся по три — пять шагов, потом — пауза, слушаем, смотрим.
Пластуны двигались плавно, словно перетекая от куста к кусту, прижимаясь к буграм и впадинам. Сырая трава глушила шаги, а изморозь, оседая на лохматках, делала фигуры почти неразличимыми. Тиуру и Местята скользнули в высокую осоку. Стебли шелестели, но не ломались — опытные руки обходили каждое хрупкое место. Они продвигались медленно: пять шагов — и замерли, вслушались; ещё три — припали к земле, вгляделись в серую пелену; ещё несколько шагов — и переползли по-пластунски, ощупывая почву перед собой.
Тиуру поднял руку: остановились. Он осторожно раздвинул стебли и выглянул. Впереди была узкая просека, тянувшаяся между густыми кустами шиповника и зарослей можжевельника. В тридцати шагах, наполовину скрытые ветвями, на ней стояли трое. Не всадники — пешие караульные. Один присел на корточки у небольшого кострища, — тлел лишь серый пепел, огонь же давно погас, — двое других неспешно прохаживались, время от времени останавливаясь и вслушиваясь в туман.
Местята беззвучно извлёк нож, кивнул: «Бьём?» Тиуру приложил палец к губам, затем показал жестом: «Ждём сигнала».
С другой стороны Путша и Митяй продвигались вдоль полосы ольшаника. Путша то и дело останавливался, принюхивался, разглядывал землю. Нашёл свежий отпечаток сапога с характерным рубчиком по краю, примятую траву, будто кто-то долго стоял на одном месте; обрывок верёвки, зацепившийся за сучок. Заметив впереди шевеление, он подал знак Митяю: «Здесь». Тот кивнул и сжал рукоять ножа. Путша медленно поднял три пальца, затем резко припал к земле и трижды свистнул — коротко, как лесная пичуга.
Сигнал разрезал туманную тишину так естественно, что караульные даже не вздрогнули. Один лишь лениво повернул голову в сторону ольшаника, прищурившись. Этого мгновения хватило. Местята метнулся из осоки серым вихрем. Его нож, не давший ни единого блика в тусклом свете грязника, вошел точно под основание черепа караульного, что сидел у пепелища. Тот лишь ткнулся лицом в серую золу, не успев даже выдохнуть. Второй охранник, стоявший спиной к шиповнику, почувствовал неладное и начал разворачиваться, потянувшись к рогу на поясе. Но Тиуру уже был рядом. Карел перехватил его руку, блокируя движение, и коротким, выверенным ударом снизу вверх оборвал его вдох. Третий — самый рослый, в побитом ржавчиной шлеме — оказался проворнее. Он успел выхватить меч и отпрыгнуть назад, открывая рот для крика. Но крик захлебнулся: из тумана, со стороны Путши, вылетела короткая сулица. Острое железо пробило горло, пригвоздив врага к стволу старой березы. Меч выпал из ослабевших пальцев, глухо стукнув о корень.
— Чисто, — выдохнул Путша, вырастая из тумана рядом с Митяем. — Тиуру, к дозорному, забери сулицу. Местята — обшарь того, что у костра, и в кусты трупы. Живо!
Митяй лишь коротко мазнул взглядом по обмякшему телу дана — отметил про себя, что удар сулицы был верным, и тут же выкинул это из головы. Лишние мысли в деле — лишний шум. Руки, чуть подрагивавшие секунду назад от прилива бодрости, налились спокойной силой. Он привычным движением проверил, не цепляется ли нож за ремень, и присыпал сапогом пятно крови на прелой листве.
— Чисто, — коротко бросил он Путше, и тот отозвался таким же скупым кивком.
Двинулись дальше. Теперь, когда передовой дозор был снят, темп не сбавили, но пошли «по-волчьи»: чуть пригнувшись, бесшумно переставляя стопу с носка на пятку, готовые в любое мгновение либо замереть, либо прыгнуть.
Путша шёл первым, ведя за собой Митяя, Местка и Тиуру. Туман становился всё гуще, впитывая в себя запахи близкого человеческого жилья: к сырости примешивался дух несвежего варева и дегтя. Лес поредел, ели сменились кривым ольшаником, за которым угадывалось открытое пространство.
— Припали, — едва слышно выдохнул Путша.
Пластуны синхронно нырнули в жухлую траву. Впереди, за пеленой изморози, замаячили огни. Это не были яркие костры — скорее тусклые красноватые пятна, придавленные туманом к самой земле.
Митяй, распластавшись на холодной земле, привычно прищурился, отсекая лишнее и впитывая детали. Глаз пластуна видел то, что туман тщетно пытался скрыть. Предместье жило лихорадочной, болезненной жизнью. Между кострами шарахались тени — кнехты в грязных коттах, многие с кровавыми, уже побуревшими повязками на головах и руках. Кто-то придерживал перебитую руку в грубой перевязи, кто-то сидел у огня, тяжело покачиваясь и глядя в никуда. Недавняя попытка штурма Нарвы явно обошлась данам дорого: крепость огрызнулась ливнем каленого железа и кипящей смолы. На склонах перед рвами всё ещё чернели обломки лестниц, обгоревшие брёвна, а земля была густо усеяна стрелами и болтами, выпущенными из рамных самострелов и луков.
У самой пристани, где река Нарва тяжело катила свои темные воды, чернели обгорелые склады, а рядом на широком пятаке, удобном для разгрузки, высились уродливые, обугленные скелеты. Это были осадные башни и тяжелые камнеметы, которые даны пытались собрать здесь, в тылу предместья, надеясь на защиту реки и леса. Но русская вылазка, видать, была дерзкой: от машин остались лишь черные брусья, торчащие из земли, да груды пепла, перемешанного с коваными скрепами. Теперь эти остовы, похожие на виселицы, обтянутые снизу парусиной, служили кнехтам укрытием.
Митяй еще раз обвел взглядом береговую линию, впечатывая в память каждую деталь: и уязвимые суда у пристани, и сонных кнехтов под парусиной осадных остовов, и редкую цепь дозоров на поляне. Теперь картина была полной.
— Всё, — шепнул Путша, тронув Митяя за плечо. — Насмотрелись. Пора Варуну Фотичу весть нести, пока туман не разошёлся.
Срезать все дозоры неприятеля бесшумно не удалось, воздух вспорол резкий, гортанный выкрик, и следом — сухой щелчок тетивы. Две стрелы, пущенные почти наугад, прошили туман. Одна с треском вонзилась в ствол сосны, а вторая, пройдя ниже, ударила вскользь. Вага в этот момент как раз припал к земле, выставив локоть, и калёное остриё, распоров рукав лохматки, пропахало глубокую борозду по предплечью. Пластун лишь зубами скрипнул, прижимая руку к боку. Горячая кровь мгновенно толчками пошла сквозь пальцы, пропитывая серую мешковину. Серафим тут же навалился сверху, вжимая товарища в мох, а в ответ из подлеска уже хлестнули болты наших самострелов — эст на дереве затих и кулем рухнул вниз сквозь ветки. Но дело было сделано. Из посада донёсся надрывный лай собак и людские крики, а следом — тревожный, захлёбывающийся голос рога.
Варун Фотич встретил группу Путши в густом ельнике. Командир стоял у карты, набросанной прямо на разворошённой и потом утоптанной земле, и, выслушав доклады дозоров, отдавал короткие приказы связным. По раненому Ваге он лишь мазнул строгим взглядом — живой, в строю, и ладно.
— Прознали про нас, — бросил он, когда Путша и Митяй подошли ближе. — Не удалось всех чисто срезать. Теперь даны знают: по лесу рыскают не лешие, а русские. Слышите, как засуетились?
Митяй прислушался. Из тумана, сквозь ватную тишину, донёсся глухой стук обухов по дереву — это кнехты в спешке вбивали колья, укрепляя рогатки прямо на затоптанных полях предместья. Слышались крики и натужный скрип осей: телеги, гружённые камнем и мешками, разворачивали поперёк проходов между рядами шалашей, превращая их в подобие баррикад. Выкрики десятников становились всё злее — они вышвыривали из-под навесов и землянок даже раненых, способных держать щит, и гнали их к лесной опушке, выстраивая живой заслон перед самой чащей.
Варун Фотич резко отвернулся от связного и подозвал к себе сотников — Родиона, Мартына и Степана Васильевича. Те сгрудились у поваленного дерева, вглядываясь в суровое лицо командира. Сам лагерь отсюда виден не был — его закрывали густая стена ельника и плотное марево, но звуки, шедшие со стороны Нарвы, говорили опытным воинам больше, чем глаза.
— Почуяли, — негромко, но веско произнес Варун. — Слышите? Стук обухов и скрип осей… Щитовую стену на голом поле городить вздумали, к лесу челом разворачиваются. Боятся. Думают, мы их в лоб брать будем, пока туман держит. — Он обвел сотников тяжелым взглядом. — Значит так. Пока они там рогатки в грязь вбивают да раненых в строй ставят, мы им покоя не дадим. Ваша задача, братцы, — тормошить их, как волки отару. Чтобы ни один дан к лестнице не прикоснулся, чтобы про стены Нарвы они и думать забыли, а за свои спины держались. Тормошить и пугать! Пусть думают, что нас в лесу тьма-тьмущая, и каждый куст на них стрелой смотрит. Придержим на себе пару дней, а там уж, глядишь, и князь Александр с Андрей Иванычем подойдут. С собой орудия огненного боя — пушки — подтянут и малые онагры со стреломётами. Тогда уж совсем тут весело будет. Ну а пока мы и сами данов попугаем.
Сотники коротко кивнули. План был ясен: измотать врага неопределенностью, выскакивать из ниоткуда и заставить его ждать удара отовсюду.
Следующие дни слились в один бесконечный, тугой узел. Время потеряло счет: ни сна, ни продыха. Пластунские сотни Мартына и Родиона превратились в неуловимые лесные тени, которые днём и ночью метались по всей обширной линии опушки, не давая врагу ни минуты пощады. Десятки Серафима, Репеха и Урмаса работали на самом острие, действуя в лад и служа лишь приманкой. Митяй, осунувшийся, с покрасневшими от бессонницы глазами, уже привычно не замечал ни сырости, ни голода. Его дело было простым и дерзким: выскочить из тумана, ударить по дозору и начать «отход» вглубь леса.
Но стоило разъярённым данам или харью броситься в погоню за «малой горсткой», как ловушка захлопывалась. В густом подлеске их уже ждали обе пластунские сотни. Мартыновские и Родионовские сидели в засадах так крепко, что лес казался необитаемым, пока не раздавался свист Варуна. Тогда из каждой ложбины, из-за каждого ствола обрушивался сплошной, губительный ливень стрел и калёных болтов. Выманенные на открытое место кнехты гибли целыми рядами, не успевая даже вскинуть щиты против невидимого противника.
Работали в плотной сцепке с Конной дозорной сотней Степана Васильевича. Это был отлаженный бой: когда пластуны окончательно расстраивали ряды неприятеля своим обстрелом, из серой пелены доносился нарастающий гул копыт. Дозорная сотня вылетала по вырубке коротко и зло: конники вмиг довершали разгром, втаптывая остатки вражьих отрядов в грязь, и уходили обратно в чащу прежде, чем в датском лагере успевали поднять общую тревогу.
Митяй не раз видел из своего укрытия, как после их залпа конница Степана проносится мимо, словно стальной вихрь. В такие моменты он чувствовал, что они — части одного огромного капкана, который Варун Фотич медленно, но верно, сжимает вокруг предместья.
— Еще немного, — шептал он Местку, когда они, в очередной раз сменив позицию под прикрытием сотоварищей, замирали в мокром малиннике. — Совсем мы их, братка, извели. Вишь, как они у костров жмутся? Даже за водой к реке по трое-пятеро ходят, и то оглядываются.
Месток лишь молча кивнул, поправляя тетиву. Тиуру и Путша всегда были рядом: один слушал землю, другой чутко следил за лесной кромкой. В сторону крепости больше не летели огненные гостинцы — остовы вражьих камнеметов всё так же чернели у пристани, напоминая данам о дерзкой русской вылазке. Над Нарвой висел лишь густой дым от костров да низкие тучи, скрывавшие израненные стены города. Но штурмовать крепость снова враг не решался — все силы уходили сейчас на то, чтобы оборонять собственный лагерь от невидимых лесных гостей.
На исходе третьего дня характер лесных звуков изменился. К привычному скрипу стволов и шелесту заиндевелой осоки добавился новый — тяжелый, утробный гул, от которого едва заметно подрагивала почва. Митяй, затаившийся в дозоре у старой гати, первым почувствовал это движение. Это не был привычный топот конницы — земля гудела иначе. Из глубины леса доносился мерный шаг сотен, тысяч ног и натужный, надсадный хруст валежника под тяжелыми колесами.
— Идут, — коротко бросил он Путше.
Вскоре из серой хмари начали проступать очертания. Первыми, прикрывая просеку, прошли пешие сотни Андреевской бригады. Суровые воины в чешуйчатых панцирях двигались без лишних слов, держа щиты на плечевых ремнях.
По бокам от основной колонны, едва различимые в густом подлеске, легкими тенями скользили союзники-вирумцы. Их сотни двигались в лад с общим шагом, но почти бесшумно: эсты шли развернутым строем, прочесывая чащу, перескакивая через бурелом и то и дело замирая, чтобы вслушаться в лесную тишину. В своих меховых безрукавках, с короткими копьями и луками, они были здесь как дома, оберегая фланги русской рати от любой случайной засады.
Вслед за пехотой, на мощных упряжках, медленно и тяжко выплывали орудия огненного боя. Бронзовые стволы пушек, надежно укрытые рогожей от мокрой изморози, казались спящими зверями на деревянных лафетах-станинах. Следом на крепких возах везли части малых онагров и стреломётов, потом уже двигалась конница.
Всю эту грозную махину не стали выводить на опушку сразу — Варун Фотич велел придержать её в полуверсте, в густой тени вековых елей. Вирумцы тут же начали обустраивать скрытные стоянки, сливаясь с лесом так, что через минуту и не скажешь, что здесь затаились три сотни верных лесных воинов.
У края гати подошедшая конная колонна приостановилась. Из группы всадников выделились несколько фигур. В центре на статном коне сидел юный князь Александр. Несмотря на двенадцатилетний возраст, он держался в седле уверенно, а его взгляд, не по-детски серьезный, был прикован к стене тумана. По левую руку от него ехал Андрей Иванович — командир Андреевской бригады, суровый воевода в потемневшем от походов панцире. По правую же руку держался воевода Олег Ярилович — главный советник и старый полководец, ведавший княжьими сотнями. Его седая борода была аккуратно заправлена под ремень, а взгляд холодных глаз, казалось, видел сквозь самую густую хмарь.
Варун Фотич шагнул им навстречу, низко поклонившись юному князю и почтительно кивнув воеводам.
— Княже Александр, Андрей Иванович, Олег Ярилович. Даны вконец измотаны, всё внимание у них к лесу приковано, рогатки они в землю вбили, телегами, щитами огородились, но за спины свои всё равно опасаются, ждут подвоха.
Олег Ярилович, поправив тяжелый меч на поясе, обернулся к Андрею Ивановичу:
— Что скажешь, воевода? Твои люди успеют орудия огненного боя на позиции выкатить до рассвета?
Андрей Иванович, прищурившись, окинул взглядом низину и густой малинник, где затаились пластуны.
— Успеем, Олег. Мои сотни к тяжелой работе привычные. Расставим все пушки и онагры со стреломётами по кромке опушки, вирумцы их лапником прикроют, чтобы глаз не зацепился. Даны под Нарвой сейчас знатно измотаны, неудачный штурм их пыл хорошо охладил, а лесные стычки с пластунами и вовсе волю подточили. Припаса у них, считай, вообще нет — те команды, что за харчем по лесам да городищам рыскали, мы почти все передушили. На пустой живот воевать — невелика радость. Как ударим «огненным боем», вряд ли они долго в щитах выстоят, посыплются. Главное — ударить разом.
Юный Александр слушал воевод внимательно, впитывая каждое слово.
— Андрей Иванович! — звонко позвал мальчик. — А если они на грохот тех орудий в атаку пойдут? Прямо на лес всем скопом бросятся?
— А для того, княже, мы здесь и стоим, — спокойно ответил воевода, тронув рукоять меча. — Бригада моя прикроет пушкарей щитами, тучу стрел метнёт, а твоя дружина со Степаном Васильевичем довершит дело, когда враг дрогнет.
Олег Ярилович кивнул:
— Варун, веди людей Андрея Ивановича на позиции. Скрытно. Пусть до последнего даны верят, что против них только наши засады стоят.
В лагере датчан туман казался еще гуще — он смешивался с едким дымом от сырых дров и кислой вонью от немытых тел. А ещё тут всюду несло трупной вонью, здесь пахло самой смертью.
В большом шатре герцога Кристофера, наспех подправленном заплатами из парусины, было холодно. На столе вместо богатой дичи лежали лишь черствые овсяные лепешки да подсохшая конина. Герцог Кристофер, высокий, с изборожденным морщинами властным лицом, со злостью швырнул на стол окровавленную перевязь. Его глаза горели недобрым огнем.
— Две тысячи, — прохрипел он, обводя присутствующих тяжелым взглядом. — Из четырёх тысяч лучших воинов короля у меня под рукой осталось едва лишь две. Остальные либо кормят червей в этом проклятом лесу и рву, либо стонут в шалашах с гниющими ранами. Где наши победы?! Где ключи от этой жалкой крепости?!
Рыцарь Дитрих, отвечавший за «розмыслы» и осадные машины, устало потер переносицу. Он единственный не боялся смотреть герцогу в глаза.
— Глупо искать ключи там, где замок забит гвоздями, ваша светлость, — сухо произнёс он. — У меня не осталось машин. Русские сожгли всё, что мы строили здесь неделями. Новых механизмов из Дании ждать не приходится — море штормит, а порты Ревеля пусты. Без припаса, без камнеметов и на пустой желудок мы, господин, Нарву не возьмем. Мои люди едят вареную кожу, так же, как и я, ваша светлость. Мы теряем не только кровь, мы теряем честь.
— Честь? — подал голос рыцарь Йёрган, любимчик герцога. Он гадко ухмыльнулся, теребя рукоять кинжала. — Честь рыцаря в том, чтобы карать бунтовщиков. Дитрих просто стареет и боится этих лесных теней. Я предлагаю завтра же сжечь остатки посада и гнать всех наших дикарей на стены Нарвы живым щитом! Если они не хотят воевать — пусть послужат нам мясом.
В углу шатра, в тени, сидел Ундав — походный вождь племени харью. Он был угрюм, его меховая накидка пропиталась сыростью. Услышав слова Йёргана, он лишь крепче сжал свой посох.
— Мои воины не пойдут, — глухо произнес он. — Вы обещали нам легкую добычу, много еды и пива, а ещё серебро и золото Нарвы. Вместо этого мы получили лишь стрелы из каждого куста. Лесные духи отвернулись от нас. Они за русских, они за вирумцев. Сама земля дышит нам в спину злобой. Мои люди говорят — надо уходить. Уходить в свои леса и в леса к Ревелю, пока этот чёрный лес не поглотил нас всех.
— Заткнись, язычник! — рявкнул Кристофер, ударив кулаком по столу так, что подскочил кубок. — Еще одно слово об отступлении, и я велю повесить тебя на ближайшей сосне!
— Тогда вешайте всех харью сразу, — спокойно парировал Ундав, поднимая глаза. — Потому что воевать они больше не будут. У нас нет хлеба, а пустой живот плохо слушает команды на чужом языке.
В шатре повисла тяжелая тишина. Дитрих смотрел на догорающую свечу, Йёрган злобно сопел, а Кристофер тяжело дышал, пытаясь подавить ярость. Ситуация была патовой: тысяча воинов далеко на востоке, в Ижорских землях, связи с ними нет, а здесь, под боком у Нарвы, армия таяла, как весенний снег.
— Нам нужен перерыв, — наконец произнес Дитрих. — Отступим к Ревелю, пополним запасы и дождёмся машин. Сейчас мы просто кормим воронье.
Герцог Кристофер уже набрал в грудь воздуха, чтобы обрушить на Ундава всю ярость своего гнева, но слова застряли в горле. В тусклом свете от пламени свечи он увидел, как в кубке, стоявшем на краю стола, пошла мелкая, едва различимая рябь. Через мгновение земля под сапогами чуть заметно дрогнула. Из лесной хмари донесся тяжелый, утробный гул — низкий, пробирающий до костей звук, от которого зазвенели сложенные в углу щиты. Гул нарастал, заполняя собой пространство шатра, вибрируя в самом воздухе.
— Что это? — прошептал Йёрган. Его наглая ухмылка мгновенно сползла с лица, сменившись выражением растерянности. Он инстинктивно подался назад, подальше от входа, и рука его, только что дерзко теребившая эфес, теперь просто вцепилась в край стола.
Дитрих медленно поднялся. Его лицо стало бледнее парусины шатра. Он не смотрел на герцога, его взгляд был прикован к колышущемуся пологу.
— Орудия огненного боя… — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Доходили слухи от купцов… Страшные машины восточных варваров, изрыгающие пламя и гром. Я почитал это за сказки, ваша светлость, но этот звук… Это не природа. Это рукотворный гнев.
Кристофер рывком отбросил кубок и рванул полог шатра. Он успел сделать лишь шаг наружу, когда воздух над самой его головой лопнул с визгом разъярённого зверя. Тяжёлое железное ядро, выпущенное из пушки, врезалось в верхушку герцогского шатра. Прочная парусина разлетелась в клочья, на миг обнажив остолбеневших внутри рыцарей.
Снаряд, не теряя своей сокрушительной силы, пронёсся сквозь шатёр и с оглушительным треском врезался в стоявшую позади телегу. Окованные железом колёса и дубовые борта в одно мгновение превратились в облако острых щепок. Тяжёлая кованая ось отлетела саженей на десять, сминая и ломая всё на своём пути.
Но страшнее всего было то, что случилось следом. Один из кнехтов, только что выскочивший из соседней землянки, замер на пути ядра, в последнем инстинктивном порыве пытаясь закрыться бесполезным щитом. Тяжёлый металл ударил воина прямо в грудь.
Митяй, наблюдавший это с края оврага, увидел, как человеческое тело буквально лопнуло, не выдержав чудовищного удара. Кольчужные кольца брызнули во все стороны, словно горсть проса, а то, что секунду назад было живым человеком, разлетелось по жирной грязи бесформенными кровавыми ошмётками.
Брызги крови и костяная крошка долетели до самого Кристофера, окропив его холёное лицо тёмным красным.
Йёрган, стоявший в проломе разорванного шатра, повалился на колени. Его стошнило прямо на растоптанный дорогой ковёр. Весь его рыцарский гонор вылетел вон в одно мгновение — он воочию увидел гнев, против которого стальной меч был не крепче гнилой соломинки.
Герцог замер, медленно подняв руку к лицу. Он коснулся горячей капли на щеке, посмотрел на испачканные пальцы и вскинул взгляд на лесную опушку. Утренний туман там больше не был серым — он светился изнутри рыжими вспышками, и через секунду докатился второй раскат, ещё более яростный.
Вслед за пушками ожили онагры-дальнемёты. Из лесной глубины по крутой дуге взмыли в небо тяжёлые круглые шары. Они неслись с низким, грозным шелестом, который быстро перерастал в плотный, сухой гул рассекаемого воздуха.
Митяй, вжавшись в землю ложбины, видел, как в сумерках по небу чертят огненные дуги искрящие, шипящие шары с фитилями. Эти снаряды не ждали удара о землю. Они лопались в самой высшей точке полёта, накрывая огненным куполом открытое пространство лагеря. С сухим, хлёстким хлопком шары разрывались в воздухе, заливая землю дождём из горящей смолы и густо засыпая людей железной сечкой. Гранёные обрубки металла с противным свистом прошивали парусиновые навесы и легко дырявили кольчуги, вгрызаясь в незащищенную плоть. Смерть падала с небес, и от неё негде было спрятаться — металлическая метель находила воинов даже за спинами товарищей.
Лагерь окончательно утонул в дыму и огне. Паника, до этого тлевшая под спудом, вырвалась наружу безумным криком. Кнехты и воины харью, ослеплённые огненными вспышками, в ужасе метались по поляне, сталкиваясь друг с другом и бросая оружие.
Ундав молча наблюдал за этим погромом лишь несколько секунд. Ему хватило одного взгляда на разорванное ядром тело кнехта и на то, как на опушке снова вспыхнули огни орудий, чтобы понять — данам конец. Он не стал ни прощаться, ни оправдываться перед Кристофером.
— На север! — коротко бросил он своим сотникам, указывая в дальнюю сторону. Харью, почуяв волю вождя, начали слаженно уходить, бросая тяжелые щиты и всё, что мешало быстрому бегу. Почти полтысячи лесных воинов растворились в тумане и дыму, уходя по кромке оврагов к Ревельской дороге.
Туман, перемешанный с дымом и запахом палёного мяса, превратился в удушливый плен. Воздух стал тяжёлым, он обжигал лёгкие, заставляя кнехтов надрывно кашлять и слепнуть от едкой копоти. Следом, прорезая дым багровыми росчерками, обрушились огромные, длиной с добрую сулицу, стрелы. Пущенные из станковых стреломётов, они неслись, окутанные яростным пламенем от пропитанной смолой пакли. Эти снаряды насквозь прошибали щиты, пригвождая воинов к мёрзлой земле, и продолжали гореть факелами прямо в телах. Одна такая сулица ударила в грудь датского рыцаря, пытавшегося организовать заслон: тяжёлое остриё прошло сквозь латный доспех, как сквозь бересту, и намертво пришпилило воина к обломкам телеги. Шипение горящей крови тонуло в общем реве канонады.
Герцог Кристофер, оправившись от первого шока, действовал с яростью обречённого. Он понимал: если сейчас не переломить этот ужас, к утру от его войска ничего не останется.
— Трубач! Бей сбор! — взревел он, хватая за шиворот пробегавшего мимо кнехта и швыряя его обратно в сторону леса. — Кто побежит — зарублю лично!
Дитрих и Йёрган, подхлестнутые окриком господина, принялись гасить панику самым жестоким образом. Мечи рыцарей гуляли по головам и плечам собственных воинов, выжигая страх перед русским огнём страхом перед немедленной казнью. Тех, кто бросал копья, рубили на месте, не глядя в лицо. Кровавая дисциплина принесла плоды: сквозь дым, грохот и завывание онагров начал проступать неровный строй.
С огромным, нечеловеческим трудом данам удалось собрать костяк. Пять сотен тяжёлой конницы, чьи кони испуганно всхрапывали, чуя запах палёной шерсти, выстраивались в кулак.
Тысяча пехоты — те, кто уцелел под дождём из сечки и огня, — смыкали щиты, образуя стальной клин. Они были изранены, обожжены и голодны, но это всё ещё были профессиональные воины, понимавшие: либо они заставят замолчать эти гремящие трубы, либо лягут здесь все до единого.
— Йёрген, веди войско к лесу! — скомандовал Кристофер, садясь в седло. — Вырвите им глотки! Да здравствует король!
Стальной клин датчан пришел в движение. Сначала медленно, вязко, пробиваясь через завалы из трупов и горящих обломков, но с каждым шагом набирая инерцию. Кони били землю копытами, кнехты шли плечом к плечу, закрываясь щитами от продолжающих падать сверху раскаленных осколков. Они шли на извергающий пламя лес, готовые растерзать каждого, кто стоял у орудий.
Митяй, затаившийся за толстым стволом старой ели на самой кромке опушки, видел, как эта лава идет прямо на них. Земля под ногами дрожала уже не от пушек, а от тысяч тяжелых копыт и сапог.
— Ишь, как прут, гады, — прошептал Путша рядом, не отрывая взгляда от приближающегося строя. — Живучие.
Митяй ничего не ответил. Он лишь плотнее прижал приклад реечника к щеке, ловя в прицел блики на полированной кирасе рыцаря, скачущего в первом ряду. Воздух вокруг него задрожал от напряжения — сотни пластунов и вирумцев затаили дыхание, ожидая команды.
— Залп! — разорвал тишину зычный голос Варуна.
Лес отозвался сухим треском сотен спускаемых тетив. Митяй почувствовал, как тряхнуло реечник; его болт ушёл в серую мглу, и через мгновение рыцарь в голове клина нелепо взмахнул руками, вываливаясь из седла.
Следом за пластунами ожили многие сотни луков пешцев. Вирумцы и стрелки Андреевской бригады выпустили в небо чёрную тучу стрел, которая по крутой дуге обрушилась на датскую пехоту, идущую следом за конницей. Но даны, остервенев от голода и запаха собственной крови, не остановились. Они продолжали идти вперёд, перемахивая через трупы коней и товарищей. Стальной клин уже был в пятидесяти шагах, когда пелена тумана на опушке снова лопнула пламенем.
— Огонь! — рявкнул Андрей Иванович.
Укрытые на самой опушке, за густым ельником, пушки ударили почти в упор. На этот раз это был не навесной бой, когда ядра летели через головы вглубь лагеря — орудия били картечью на уровне груди, накрывая всё пространство перед лесом.
Митяй видел, как в дыму из жерл вырвалось яростное пламя. Сотни и сотни железных шариков с сухим воем прошивали воздух, превращая пространство перед лесом в кровавое сито. Стальной клин датчан, только что казавшийся несокрушимым, буквально лопнул. Конницу Кристофера смело железным градом: доспехи не спасали, щиты разлетались в щепу, а кони, скошенные по груди и ногам, с диким ржанием валились друг на друга, образуя непроходимые завалы из плоти и стали.
Герцог не успел отдать новый приказ — его конь, посечённый железной дробью, рухнул на передние ноги, выбросив господина из седла. Кристофер тяжело ударился о мёрзлую землю, и в глазах его потемнело.
Дитрих и плотная группа всадников тут же спешились, на лету подхватывая оглушённого вождя.
— К дороге! На Ревель! — прохрипел рыцарь, вскидывая герцога на другого коня. — Здесь нас всех перебьют!
Немалая часть конницы, сохранившая порядок, плотным кольцом окружила своего господина. Ощетинившись копьями, этот стальной кулак начал прорываться на северо-запад, уходя по ревельской дороге вслед за бежавшими харью.
Те кнехты, кто был порезвее и ещё сохранил силы, бросали щиты и бежали следом за кавалерией, надеясь затеряться в тумане и спастись в лесах. Но сотни других, обезумев от грохота и огня, метались по поляне. Места на дороге всем не хватало — конница топтала своих же, прорубая путь через толпу пехоты. Видя, что господа бросают их, оставшиеся кнехты с воплями кинулись в сторону пристани — туда, где на волнах ещё покачивались их последние корабли.
Бойня на пристани была короткой и страшной. Кнехты, давя друг друга, лезли на борта, превращая когги в переполненные ловушки.
— По коггам! Бей под срез воды! — донёсся с опушки хриплый рык старшего орудийщика Ильи.
Пушки ударили разом. Тяжёлое ядро с хрустом разнесло борт головного судна, и в пролом с рёвом устремилась вода. Корабль накренился, сбрасывая в пучину десятки людей. На соседней ладье ядро снесло мачту; рухнувшее дерево со свистом и треском подмяло под себя тех, кто столпился на палубе. Моряки, обезумев от страха, рубили баграми руки кнехтов, цеплявшихся за планшир из ледяной воды. Один из коггов вспыхнул — калёный снаряд угодил прямо в трюм. Крики тонущих сливались с шипением гаснущего в воде огня и грохотом рушащихся снастей.
Дюжина уцелевших кораблей всё же сумела оттолкнуться от пристани. Перегруженные сверх меры, они осели в воду по самые планширы. Беглецы набились на палубы так тесно, что гребцам едва хватало места провернуть вёсла. Суда неуклюже тянулись вниз по течению, стараясь выйти на середину реки. Канонада сопровождала их до самого поворота.
У одной из пушек в расчёте Онцифора суетился Оська — давний друг Митяя. Ему, за сметливость и верный глаз, доверили быть наводчиком. Крепыш, прикусив губу от усердия, правил прицел рычагом, ловя на мушку ускользающую корму когга.
— Балуй, Оська, балуй их, чертей! — азартно рычал над ухом Онцифор.
Оська поднёс фитиль. Пушка рявкнула, выплюнув тугой столб огня и окутавшись едким сизым облаком. Тяжёлое ядро с шипением прочертило воздух над самой водой и с сухим, костяным треском разнесло рулевое весло замыкающей ладьи. Судно беспомощно крутануло на стрежне. Оно бестолково ткнулось бортом в соседний когг, вызвав новую волну истошных криков среди беглецов…
Оська довольно крякнул и принялся заново забивать заряд.
Митяй издали видел работу друга и коротко улыбнулся — Оська своё дело знал.
Канонада постепенно стихала. Дым от горящих судов прибило к самой воде. Русская конница ушла вдогон за бегущими. Пешие сотни Андреевской бригады и дружина Каиро — начали методично прочёсывать пепелище. Вирумцы уже вылавливали в прибрежных зарослях тех, кто не успел запрыгнуть на палубы или сбежать по дороге.
Митяй опустил реечник и вытер лицо замазанной сажей ладонью.
На башнях Нарвы смолкли трубы, и в наступившей тишине отчётливо послышался скрип открываемых ворот. Защитники крепости выходили наружу.