— У нас тут три корабля: две быстроходных шнеки и грузовой кнорр[34], — сидя у разведённого на острове костра, произнёс Торстен. — Кстати, Свен, как ты умудрился проскочить через протоку на своей неповоротливой лохани? Мои гребцы работали как проклятые, я думал, нам конец, руссы три корабля утопили по соседству, а ты на своей корове прошёл.

— Ветер, всему причина попутный ветер и удача, Торстен, — отхватив ножом кусок от жарящегося окорока, ответил крепыш. — Без хорошего ветра я бы и вовсе не сунулся в это узкое горло. Когда началась паника, быстроходные шнеки начали разбегаться во все стороны и невольно прикрыли нас. Я видел, как огромные камни, выброшенные русскими со стен, ломают им борта. Не хотел бы я испытать ещё раз то чувство, которое мной тогда овладело. Я уже молился Богу о ниспослании мне быстрой смерти, и даже не пытался поменять курс. Так вот и вышел чудом на простор озера.

— Воистину тебе вчера повезло, Свен, — произнёс третий кормчий, высокий мужчина с обветренным лицом. — Что предлагаете теперь делать? Похоже, король Кнут оставил затею прорываться сюда и высадил войско на берегу. До ледостава ещё целый месяц, и я не хочу ещё раз испытывать судьбу, проскакивая мимо этого Орешка. Может, ну её вообще, эту войну с руссами, мы так прекрасно с ними торговали, зачем было вообще ссориться?

— Ты ещё скажи, Тильвар, что тебе при прошлом короле Эрике припеваюче жилось! — воскликнул зло Торстен. — И тебя точно потащат на плаху! Все вы, гуты, только и думаете, как бы набить свою мошну.

— Мошна гута греет в мороз лучше, чем ржавая кольчуга свея, Торстен, — ответил тот язвительно. — Пока вы мерили глубину Невы своими телами, в Висбю считали прибыль. Но раз уж мы в одной лодке, скажи: если Кнут Хольмгерссон так велик, почему мы жарим этот окорок на сырых и грязных русских островах, а не в палатах новгородского князя? Что плохого в том, что я хочу мирно жить? — спросил он, пожав плечами. — У меня пять детей, и им нужен живой отец, а не скорбная память о нём.

— Не ссорьтесь, — поднял руку крепыш. — Нас тут и так мало. Что хорошего, если мы будем делиться на гутов и свеев? Сейчас мы все верноподданные короля Кнута Хольмгерссона и должны исполнять его волю. А его воля была причинить зло руссам и их вассалам на берегах этого гадского озера.

Тильвар прищурился, глядя на танцующее пламя. Имена Кнута и Эрика прозвучали в кругу как вызов.

— Воля Кнута… — медленно повторил гут, и в его голосе Торстену почудилась опасная прохлада. — Кнут умеет брать власть мечом, Свен, но он не умеет договариваться с ветром и серебром. Ты называешь это озеро «гадским», потому что оно встречает нас камнями. А я помню времена, когда оно встречало нас мехами и воском. При короле Эрике мы заходили сюда как гости, а не как дичь для русских камнемётов.

Тильвар потянулся к костру, якобы поправить ветку, а сам понизил голос, внимательно следя за реакцией Торстена:

— Кнут сейчас далеко, на твердой земле. А мы здесь, среди туманов и сырости. И если руссы приютили Эрика у себя, может, они сделали это не из жалости, а потому что знают: настоящий король тот, кто приносит мир, а не тот, кто топит свои лучшие шнеки в Неве ради пустой славы. Я не ищу смерти за корону, которая сидит на голове узурпатора не по праву.

Торстен схватился за рукоять ножа, его лицо покраснело от гнева:

— Ты на что намекаешь, гутская крыса?! Что нам стоит повернуть рули в сторону Новгорода, где прячется этот недомерок Эрик?!

Тильвар лишь спокойно пожал плечами, не отводя взгляда:

— Я намекаю на то, что живой кормчий в порту Висбю полезнее для Готланда, чем мертвый герой на дне Ладоги. Подумай об этом, когда в следущий раз Кнут прикажет нам снова идти на смерть.

Свен почувствовал, как между Торстеном и Тильваром натянулась невидимая струна, готовая вот-вот лопнуть и полоснуть по горлу каждого. Воздух вокруг костра стал тяжелым, как перед штормом, когда море затихает, готовясь выбросить на берег гнев богов. Он тяжело поднялся, заслонив собой гута от яростного взгляда свея, и с силой хлопнул обоих по плечам, примиряя и осаживая одновременно.

— Хватит! Почуяли запах крови и загрызлись, как псы над пустой миской? — Голос крепыша Свена звучал глухо, но властно. — Эрик, Кнут… Пока они в своих палатах спорят за венец, наши животы подводит от голода, а в трюмах гуляет ветер. Какая разница, кто наденет корону в Уппсале, если мы вернемся домой нищими калеками?

Он обвел рукой темную гладь озера, указывая на восток, туда, где за горизонтом скрывались чужие, нехоженые берега.

— Послушайте меня. Там, на дальнем берегу, в устье Свири есть погост для сбора дани у лесных племён и при нём селение вепсов. Эти вассалы новгородцев сидят на жилах, по которым течет всё золото Востока, — они держат путь к великому Онежскому озеру. У них закрома ломятся от зерна, а склады забиты куницей и соболем, за которые в Любеке отвалят столько серебра, что мы сможем построить себе новые корабли и нанять лучшие команды.

Свен хитро прищурился, глядя на притихшего Торстена, а затем перевел взгляд на задумчивого Тильвара.

— Вместо того чтобы соваться в пасть к русскому медведю в Ладоге или грызть друг другу глотки из-за королей, пойдем к Свири. Налетим как шторм, пока вепсы нас не ждут. Когда мой кнорр осядет по самый планширь от тяжелой добычи, а ваши шнеки будут пахнуть медом и дорогой пушниной, у вас не останется ни сил, ни повода для ссор. Полные трюмы — лучшее лекарство от мятежных мыслей. Ну? Идем за добычей, или будем и дальше мёрзнуть на этом проклятом острове?!

Торстен медленно разжал пальцы на рукояти ножа, а Тильвар едва заметно кивнул.

— Быть по сему, — произнёс удовлетворённо крепыш. — Тогда ночуем пока здесь, а поутру правим в сторону Свири.

— Удачной охоты нам, — пробормотал Торстен, наконец убирая клинок в ножны, хотя во взгляде его всё ещё мерцал недобрый огонь.

Тильвар промолчал, лишь плотнее закутался в свой плащ, подбитый серым мехом. В голове он уже прокладывал курс: но только вот не к устью Свири, а дальше, туда, где за густыми лесами и туманами Ладоги можно будет найти способ передать весть людям Эрика. Пушнина вепсов — это хорошо, но верность старому королю могла стоить куда дороже всех соболей севера. Мысли его сейчас были далеко от Свири.

В портах Висбю и на рынках Сигтуны всё чаще шептались, что при Эрике Шепелявом море было щедрее, а законы — понятнее. Кнут Хольмгерссон взял трон силой, но сердца людей остались на стороне изгнанника. В народе говорили, что Эрик, хоть и обделен красноречием, наделен милостью богов, и пока он в изгнании, удача покинула шведские берега. Люди устали от бесконечных поборов на новые крепости и кровавых походов. Тильвар знал: стоит только Эрику показаться на горизонте с верным войском — и половина флота Кнута развернет паруса. Популярность «тихого короля» росла с каждым сожженным впустую шнеком, с каждым недовольным купцом, чьи корабли гнили в портах из-за войны. Эрик Эрикссон вновь становился тем знаменем, под которое готовы были встать и осторожные гуты, и разочарованные свеи.

Гут прикрыл глаза. Набег на руссов — лишь способ протянуть время. Настоящая буря назревала не здесь, на Ладоге или Неве, а в самой Швеции, и Тильвар собирался оказаться на правильной стороне, когда этот шторм наконец грянет.

Костер постепенно прогорал, превращаясь в груду багровых углей. Двое кормчих остались на берегу, Тильвар же направился к своему кораблю, что покачивался у каменистого берега Зеленцов, чуть в стороне от других. Над озером повисла тяжелая, влажная тишина, нарушаемая лишь редким всплеском воды о гранит. Завтра командам предстоял переход на восток, в земли лесных людей, где сталь и хитрость должны были решить, кто вернется домой с богатой добычей, а кто останется кормить вороньё в камышах Свири.

Кормчий поднялся бесшумно, стараясь не скрипеть влажными досками палубы. Ночной холод пробирал до костей, а густой туман полностью скрыл берег и соседние корабли. Лучшего времени было не найти. Он прошел вдоль борта, будя своих людей короткими, жесткими тычками в плечо. Никто не произнес ни слова. Под началом Тильвара собрались бывалые мореходы: они вскакивали, нащупывая ножи, но узнав силуэт своего предводителя, тут же замирали. Кормчий прикладывал палец к губам и указывал на вёсла. Гребцы понимали всё без слов: тяжёлое дерево обматывали тряпьем, чтобы оно не стучало в уключинах.

Нужно было уходить сейчас, пока Свен и Торстен спят у затухающего костра. Пока те видели во сне легкую добычу на Свири, шнека Тильвара должна была раствориться в серой мари. Кормчий правил туда, где под крылом новгородцев скрывался изгнанный король. Эрик мог и не ждать этой встречи, но Тильвар знал: добрые вести и верные клинки всегда в цене у тех, кто потерял трон. Пушнина подождет — у гута была ставка покрупнее.

Он сам встал у кормового весла, едва заметным кивком отдав приказ. По его знаку двое на носу аккуратно оттолкнулись шестами от прибрежных камней, стараясь не скрежетать по граниту. Шнека, словно призрак, начала медленно пятиться от берега. Гребцы навалились на вёсла не в полную силу, лишь слегка подгребая, чтобы не вспенить воду. Обмотанные тряпьём уключины издавали лишь глухой, едва слышный вздох. В тумане ещё долго тускло мерцало пятно угасающего костра, у которого спали ничего не подозревавшие свеи. Один неосторожный всплеск или стук — и погони было бы не миновать. Но мастерство взяло верх: через сотню локтей серая пелена окончательно поглотила и спящий лагерь, и чужие корабли.

Когда остров Зеленец растворился во мгле, Тильвар вполголоса скомандовал грести ритмичнее. Теперь в ночи их вела только интуиция кормчего. Шнека вышла на простор озера, забирая вправо, чтобы выйти на глубокую воду и взять верный курс к устью Волхова. Побег начался в полной тишине.

Рассвет едва забрезжил, когда со стороны берега раздался сдавленный крик, перешедший в яростный рев. Торстена разбудил караульный — молодой воин с перепуганным лицом. Он тряс кормчего за плечо, запинаясь от страха:

— Господин… Торстен… Туман… она исчезла!

Кормчий вскочил, мгновенно сбрасывая остатки сна. Его взгляд первым делом метнулся к воде. Там, где вчера за каменистой грядой стояла шнека гутов, теперь зияла пустая серая мгла. Лишь тихий плеск волн о пустой берег отвечал на его немой вопрос.

— Проклятый лис! — Торстен взревел так, что чайки с криком сорвались с прибрежных валунов. — Как?! Как вы могли проспать целую шнеку, безмозглые олухи?! — Он схватил караульного за ворот и едва не впечатал в гранит: — Ты стоял на часах! Где был твой слух? Где были твои глаза?

— Был туман, господин… такой, что вытянутой руки не видать, — лепетал тот, дрожа. — Ни всплеска, ни скрипа уключин. Клянусь богами, они ушли как тени.

Свен, тяжело топая по гальке, подошел к ним, на ходу затягивая пояс. Он долго смотрел на пустую стоянку, а затем сплюнул под ноги.

— Зря ты его трясешь, Торстен. Гут обмотал вёсла тряпьем, а его гребцы чуют эту воду как свои пять пальцев. В такой мари они могли пройти в десяти локтях от наших бортов, и мы бы услышали только шепот воды. Он вырос на море, Торстен, и туман для него — как родной плащ.

— Он не просто ушел, Свен! Он предал короля! — Торстен отшвырнул караульного и с силой ударил кулаком по камню. — Пока мы грезили о вепсских мехах, эта крыса пошла продавать наши головы руссам!

Ярость захлестывала свея. Он понимал: теперь их осталось двое против целого враждебного края. И если Тильвар доберется до Ладоги раньше, чем они до Свири, то вместо богатых поселений вепсов их будут ждать новгородские стрелы и засады в каждом речном затоне.

— Вёсла в воду! — прохрипел он, оборачиваясь к своим людям. — Живее, если не хотите, чтобы этот туман стал для нас саваном! Нам нужно быть на Свири раньше, чем руссы узнают, что мы вообще здесь!

Двое суток Ладога испытывала их на прочность. Чтобы не попасться на глаза новгородским дозорным, Торстен и Свен взяли круто в открытое озеро. Берег исчез, превратившись в едва различимую серую нить, а затем и вовсе растворился в туманной мари. Ветер здесь был злее, а тяжелая волна то и дело била в борта, заставляя быстрый шнек Торстена сбавлять ход, подстраиваясь под грузный кнорр Свена. Кормчие правили по солнцу и памяти. Лишь к исходу второго дня, когда вода из прозрачно-синей стала мутноватой и рыжей, они резко свернули к суше. Из тумана, точно черная стена, проступил глухой, ощетинившийся ельником берег устья Свири.

Селение вепсов открылось им в сумерках. Это был крепкий лесной погост: частокол из заостренных бревен в полтора человеческих роста и пара десятков изб за ним. На берегу у лодочных сараев лениво переминались двое караульных с рогатинами. Они не ждали беды — кто решится зайти в эти дебри в осеннюю непогоду?

— Здесь будет не битва, а жатва, — прошептал Торстен, обнажая меч.

Сталь негромко звякнула, отозвавшись холодом в сердце. План был прост и жесток. Кнорр Свена, изображая заблудившегося купца, вышел на середину русла, приковывая к себе взгляды сторожей. В это время узкая шнека Торстена, словно хищная тень, бесшумно скользнул в прибрежные камыши чуть ниже по течению.

— Не орать раньше времени! — Торстен обернулся к своим воинам. — Прыгаем через бревна и сбиваем засовы у ворот. А дальше — клинки из ножен и предавайте мечу каждого, кто попадется навстречу. Некогда разбираться, воин перед вами или нет: убивайте женщин, детей, стариков. Жалости не место в этом лесу. Первым делом берите сараи и амбары — ищите в них меха, воск, мёд и серебро. Тех, кто выскочит из изб, загоняйте обратно или рубите на месте. Ни одна живая душа не должна уйти лесами к руссам. Все избы потом сжечь — пусть небо увидит наш костер.

Свен со своего борта смотрел, как шнека мягко ткнулась носом в ил. Пятьдесят свеев в кольчугах, придерживая щиты, чтобы те не гремели, посыпались в ледяную воду. Они шли к частоколу молчаливо и быстро, точно тени.

— Прости, лесной народ, — негромко пробасил крепыш, поправляя ремень щита. — Но ваша пушнина сегодня нужнее королю Кнуту… или тем из нас, кто еще надеется вернуться домой живым.

Первый свей перемахнул через забор, и тишину погоста разорвал короткий, захлебнувшийся крик сторожа. На мирные хижины вепсов обрушилась стальная лавина. Набег начался.

Над погостом ревело пламя, жадно пожирая сухую дранку крыш. Густой черный дым смешивался с холодным ладожским туманом, оседая на лицах свеев жирной копотью. Всё было кончено быстро. Среди догорающих изб, в лужах крови, впитавшейся в осеннюю грязь и прелую листву, лежали те, кто еще недавно видел мирные сны. Свеи деловито обходили павших: кто-то срывал серебряные обереги, кто-то выносил из амбаров тяжелые связки соболей и куниц. Из темного проёма сарая доносился надрывный, переходящий в хрип визг женщины, но его быстро заглушил грубый хохот шведских гребцов.

Торстен, опершись на окровавленный меч, довольно наблюдал, как его люди тащат к берегу бочонки с медом и тугие тюки с «мягкой рухлядью». Добыча превзошла все ожидания. Погост оказался богатым — вепсы еще не успели отправить собранную дань в Новгород, и теперь всё это добро перекочевало в руки захватчиков. Кнорр Свена обещал осесть в воду по самый планширь.

В этом кровавом хаосе никто не заметил мальчишку-вепса. Он забился под перевернутую лодку у самого берега, оцепенев от ужаса, пока совсем рядом топтали мокрую землю обтянутые грубой кожей ноги чужаков. Когда пламя перекинулось на ладейные сараи и едкий дым надежно скрыл прибрежные кусты, малец, захлебываясь рыданиями, выскользнул из своего укрытия. Он бежал, не разбирая дороги, оскальзываясь на корнях и задыхаясь от холодного воздуха. Лишь один раз он оглянулся на черные столбы дыма там, где еще днём была его жизнь, и скрылся в густой чаще. Мальчишка знал эти тропы. Выше по течению, за излучиной реки, стояла крепкая усадьба, заложенная ушкуйником Радятой Щукарём. Радята был человеком крутым, к набегам привычным, и под его рукой всегда держалась пара дюжин тертых жизнью руссов, готовых по первому зову взяться за мечи. Мальчишка бежал сквозь ночной осенний лес, разрывая легкие, неся единственную весть: на Свирь пришла смерть, и у этой смерти шведское лицо.

Он вывалился из кустов перед воротами усадьбы Радяты, когда солнце едва поднялось над верхушками леса. Усадьба Щукаря стояла на высоком яру за речной излучиной: мощные срубы жилых изб и клетей, обнесенные плотным частоколом в два с лишним человеческих роста. Над тяжелыми дубовыми воротами и по углам высились дозорные башенки, а из-за ограды виднелись маковка и крест небольшой деревянной церквушки. На берегу, под защитой башен, стояли два больших ладейных сарая, где хранились ушкуи.

— Стой! Кто таков?! — донеслось с воротной башни. Дозорный прищурился, разглядывая оборванную фигурку внизу, и тут же обернулся во двор: — Радята! Тут малец с вепсовского погоста, весь в саже!

Тяжелая створка ворот приоткрылась. Мальчишка влетел внутрь и рухнул в грязь двора. Радята, сидевший на крыльце с топором в руках и неторопливо водивший по нему бруском, медленно поднялся навстречу. Это был крепкий, косматый муж с лицом, изрезанным шрамами от старых стычек с чудью и свеями. Жилистый, широкий в плечах, облаченный в поношенную, но добротную стеганку, он походил на матерого лесного медведя, которого разбудили раньше срока.

— Чей будешь? Почему так рано и не на лодке? — Голос Радяты прозвучал низко и грозно. — Говори толком, чего запыхался?

— Свеи, дядька Радята… — Малец схватился за грудь, ловя ртом воздух. — Пришли со стороны озера. На двух кораблях. Один пузатый, другой узкий, как щука… Сами в железе, всех рубят! Погост горит!

Радята стремительным шагом пересек двор и взлетел на дозорную башню. Он вгляделся в сторону устья. Там, за густой стеной ельника, небо подернулось сизой дымкой — не туман, а едкая гарь, которую начал разгонять поднявшийся ветер.

— Два корабля, говоришь? — Щукарь обернулся к парню, и глаза его недобро блеснули на суровом лице. — Один пузатый, другой узкий, как щука? Шнека и кнорр. Значит, за добычей пришли. Думают, устье Свири — это их задний двор, а у вепсов запасов изрядно для отдачи собрано. И как только они через Орешек прорвались… — Он сплюнул с башни и гаркнул так, что задрожали створки ворот: — Васятка, коня! В Ладогу к воеводе! Лети стрелой! Скажешь: свейская шнека и кнорр грабят погост вепсов. Пусть воевода выводит ладьи к озеру, ловить их на выходе. А мы их здесь, со Свири, подожмём! Ильюха, бегом на колокольню, бей в набат! — скомандовал он, спрыгивая с лестничного хода. — Бей без передыха, чтоб во всех заимках оружно встали!

Молодой парень рванул к деревянной церквушке. Через мгновение над усадьбой и притихшей Свирью поплыл тревожный звон. Металл гулко бил в край колокола, разнося весть о беде по окрестным лесам. Радята знал: этот звон услышат. За болотом стоял двор Никиты Хромого с пятью сыновьями — те враз натянут кольчуги и снимут со стен дедовские мечи. В протоках ладили свои дела еще несколько ватаг ушкуйников, у которых под рогожей всегда наготове и шлемы, и каленые сулицы. На набат они придут быстро, и придут во всеоружии.

Двор усадьбы во мгновение ока превратился в растревоженный улей. Из изб, испуганно вскрикивая, выбегали бабы; они на лету подхватывали детей и уводили их вглубь подворий, пряча в дальних клетях. Слышалось хлопанье тяжелых дверей и торопливый топот по подмерзшей грязи. Из людской и амбаров выскакивали мужики, на ходу затягивая ремни на кольчугах и надевая шлемы. Каждый сжимал в руках привычное железо: кто тяжелый меч, кто калёную сулицу или лук.

Радята стоял посреди этого хаоса, словно незыблемая скала. Он подхватил прислоненный к крыльцу тяжелый щит и привычным жестом проверил, легко ли выходит из ножен клинок.

— Отворяй ладейный сарай! — перекрывая суматоху, гаркнул он что есть сил. — Ушкуй на воду! Крючья, луки, сулицы — всё на борт! Живее, браты́! Поглядим, как этот пузатый кнорр на наших мелях бортами заскрежещет! На Свири не Ладога — здесь он нам как жирная утка под выстрел подставится!

Мужики слаженно бросились к берегу. Тяжелые ворота сарая поддались с протяжным скрипом, и из темноты дощатых стен показался острый нос быстроходного судна.