— Ваша светлость, всё готово, — доложил рыцарь Йёрген наблюдавшему за приготовлением к казни герцогу. — Указ зачитан, палачи ждут команды.

— Исполняйте! — махнул рукой Кристофер.

— Именем короля Вальдемара Победителя, за позорную трусость и нерадение при охране лагеря! — Голос глашатая гремел над притихшей поляной. — За то, что допустили внезапное нападение на розмыслов и гибель боевых машин в огне, пока сами в беспечности пребывали, о службе воинской забыв, виновные приговариваются к смерти! Десятерым стражникам, что несли караул в эту роковую ночь, суждено закончить свои дни сейчас же. Пусть их тела висят на виду у всего войска в назидание остальным. Командирам же их, как людям благородного сословия, запятнавшим свою честь, даруется право на острую сталь.

Палачи шагнули вперёд. Под возгласы толпы и глухие стоны осужденных, наказание было приведено в исполнение, колоды были выбиты из-под ног, и тела забились в конвульсиях на верёвках. Под глухой рокот барабанов на две плахи легли головы. Между осужденными и плахами неторопливо двигался старый монах в серой рясе. Его губы беспрестанно шевелились, бормоча латынь, а пальцы перебирали четки. Взревели рога, и палачи взмахнули большими, обоерукими мечами. Сверкнула на солнце холодная сталь, толпа ахнула — и срубленные головы покатились под ноги впередистоящим.

— Приговор приведён в исполнение, ваше высочество! — доложился рыцарь.

— Приговор-то исполнен, Йёрген, но кто мне вернёт мои осадные машины? — промолвил с горечью Кристофер и тронул поводья.

Толпа спешно расступилась, пропуская кавалькаду. Двое молодых ратников, практически мальчишек, подхватили откатившиеся головы и приставили их к телам. Палачи, о чём-то переговариваясь между собой, флегматично вытирали ветошью мечи. Двое подошли к дереву, где всё ещё прядал ногами один из повешенных, и потянули его за ноги. Тот дёрнулся и затих. Покрикивали командиры, разгоняя зевак, мимо протопал с заступами и кирками идущий к осадным линиям большой отряд.

— Сотню Лейфа при штурме в первую волну, — повернув голову к рыцарю Йёргену, приказал герцог. — Его шея тоже должна была лечь на плаху.

— Ваша светлость, среди войска и так ропот, — произнёс тот, оглянувшись. — Только благородным под силу удержать в повиновении чернь. Он искупит свою вину…

— Ах, Йёрген, он жив сейчас только из-за тебя, — перебил приближённого герцог. — Если бы не твоя просьба о своём родственнике, его голова уже лежала бы отдельно от тела.

— Мой господин, ваша милость не знает границ, — пробормотал тот, краснея. — Я всегда буду помнить об этом…

— Довольно, — Кристофер, поморщившись, взмахнул рукой. — Лучше позаботься, чтобы всё как можно скорее было готово к штурму, я не намерен от него отказываться. Дитрих! — подозвал он едущего в кавалькаде рыцаря. — Ближе ко мне подъедь! Что ты скажешь, Дитрих, какой ущерб мы понесли от ночного нападения?

— Два требушета можно восстановить довольно быстро, ваша светлость, — приблизившись, произнёс тот почтительно. — Они, конечно, сильно обгорели, но сложные узлы от жара не пострадали, а дерево рамы заменят. Три требушета выгорели полностью, оставив только железные детали, некоторые из них от сильного жара повело, и их придётся править на кузне. Сгорела половина рамных стреломётов, и тут уже ничего не починить. Самое досадное это то, что пала треть розмыслов и мастеров, погиб Бертран — самый опытный мастер, приглашённый из Нормандии.

— Вели плотникам не спать, Дитрих, — сказал, грозно нахмурившись, герцог. — Пусть разбирают все обозные телеги, если не хватает просушенного дуба, а если нужно, то и корабли. Через три дня жду от тебя доклада о готовности двух требушетов метать камни. Все остальные орудия тоже должны быть исправны. Дольше со штурмом тянуть мы не можем. Хольмгера и Горма всё ещё нет, и мы начинаем испытывать острую нужду в съестном.

— Будет исполнено, ваша светлость, — Дитрих кротко склонил голову и пришпорил коня, чтобы не отставать. — Корабли… — Он на секунду замялся. — Мастер Свен, оставшийся за Бертрана, будет рвать на себе волосы, пуская на доски морские штевни, но воля ваша — камнемёты будут стоять в строю.

— Ваша светлость, может быть, всё же дождаться прихода кораблей из Дании? — спросил молчавший всё время марск. — Йенс уже наверняка предстал перед королём и совсем скоро пойдёт обратно с осадным припасом и сьестным.

— Ждать ещё целый месяц?! — горячо воскликнул герцог — Ты в своём уме, Андерсен?! У нас нет месяца! Если мы не развалим до начала зимнего пути эту Нарву, можно ожидать подхода новгородцев и их князя, этого воинственного и удачливого в бою Ярослава. И тогда нам, боюсь, не удержать ижорские земли и весь восток Эстляндии. Да и его сын Александр с этим воеводой Андреем могут освободиться от похода на Двину. Что же до Хольмгера и Горма… Дороги раскисли, а их обозы тяжелы. Но если они не покажутся на горизонте к исходу третьего дня, нам придется не только корабли разбирать, но и затягивать пояса. В кладовых уже и мышиного хвоста не сыщешь — всё вымели подчистую. — Кристофер бросил взгляд на угрюмые стены крепости, маячившие впереди. — Мы ударим в самое слабое звено южной стены и снесём ворота. Подкатной путь уже отсыпан, и теперь дело за малым. А придёт Йенс с новыми машинами — они пригодятся нам, когда мы будем штурмовать Дерпт, а может, даже и сам Новгород. Не отдавать же их, в самом деле, шведам и немцам.

* * *

— Наши рядом, подмога в лесу, — бежала весть по цепочке воинов и работных людей, стоявших на крепостных стенах. — Видали, как данские орудия и сараи у новой пристани полыхали? Всю ночь во вражеском лагере гомон стоял. Только сейчас вон за работы взялись.

— Похоже, пластуны Варуна шалят, — заметил, всматриваясь вдаль, комендант Нарвы. — Ишь, какие отчаянные, к самой пристани выскочили, где розмыслы работали. И заслон не остановил, много машин порушили.

— А подкатные башни не тронуты, — проворчал Малюта. — Черепахи-тараны тоже целые стоят, да много ещё чего. У данов уже и подкатной путь выглажен, осталось только ров им завалить и на стены взбираться. Чего бы всё там не пожечь?

— Ох и герой ты тут на своей стене, Бураевич, — подколол сотника Лютень. — А им там через охранные сотни пробиваться. Видать, никак невозможно было всё пожечь, тут уж что успели, пока на них все не кинулись. И за пороки спасибо.

— А я и в лесу, и в поле ратился! — обиженно буркнул Малюта. — Что же, думаешь, всё время тут в крепостной рати был? Коли бы не увечье!..

— Тихо, тихо вам! — рявкнул комендант. — Ну прямо как дети малые, всё время друг друга цепляете. Мыслю я, от намеренья идти на штурм даны не отказались. Вон, пуще прежнего работы повели. Всю первую линию щитами и корзинами с камнями заставили, не больно из скорпиона даже прошибёшь. А сейчас и дорогу первым морозцем прихватило, самое время на приступ идти. Одно вам скажу, хорошо уже то, что знают про нас в Юрьеве, не просто же так пластуны тут орудовали. Видать, поспел с вестью Назар, а значит, скоро и подмога явится.

— Дождаться бы только эту подмогу, — проворчал Малюта. — У дальнемётчиков половина горшков только от всего запаса осталась. Всё остальное поистратили, одни камни метают.

Словно в ответ на его слова, раздался скрип, потом громко стукнуло, и с угловой башни в сторону осадной линии врага вылетел огромный булыжник.

— Авдей камень кинул, — уважительно изрёк Захар Игнатьевич. — Ишь как орудийщики приноровились, прямо в середину щита влупили, ажно вывернуло его.

— Да толку-то, — хмыкнул Фрол. — Скоро новый в пробой поставят или этот починят.

— Ну не скажи, — не согласился комендант, — толк, он завсегда есть. Одно дело, когда осадная рать в покое и в тиши под стеной свои работы ведёт, другое — когда от каждого стука шарахается.

Он вновь перевёл взгляд на лагерь датчан, где над обгоревшими остовами требушетов уже вовсю стучали топоры.

— Слышите? — Захар Игнатьевич поднял руку. — Плотники их надрываются. Видать, герцог им спуску не дает. Злой он теперь, а злой враг — враг неосторожный. На том и стоять будем.

Через день после нападения пластунов, поздним вечером, к осадному лагерю выбежали из леса трое измождённых воинов харью.

— Конные русские вырубили отряд рыцаря Горма и отбили захваченный в вирумском городище полон, — докладывали они верховному вождю. — А потом поскакали по следу отряда другого рыцаря, который в главное городище вирумцев пошёл. Трём нашим десяткам удалось уцелеть — отступив в лес, мы поспешили к главному войску, желая предупредить герцога, но вскоре были атакованы страшными лесными воинами руссов, одетыми в лохматую одежду. Выскочили они из ниоткуда, словно духи, и в тот же миг большая часть наших воинов как по волшебству была убита. Только нам троим удалось скрыться, потому что у каждого с собой был сильный оберег.

— Спроси их, Ундав, сколько всего было руссов, — выслушав перевод, бросил вассальному вождю датский рыцарь. — Только пусть не сочиняют тут сказки про волшебство и обереги. Какое оружие у них было, как нападали, где вообще это произошло?

Ундав, чьё лицо в неверном свете факелов казалось вырезанным из старой коряги, повернулся к своим соплеменникам. Его голос звучал глухо, с присвистом, перекрывая стук топоров у пристани. После короткой и резкой перепалки на наречии эстов он вновь взглянул на датчанина.

— Они говорят, господин, что лесные духи не считают себя в сотнях, — Ундав прищурился, заметив, как раздраженно дернулась щека рыцаря. — Но если мерить вашими мерками… Тех, что на конях, и которые вырубили отряд рыцаря Горма, было не меньше двух, а может, даже и трёх сотен. Крепкая рать, в железной чешуе и с длинными копьями. А те, в лохмотьях… их могла быть и сотня, а могло быть и три. В лесу один такой «дух» стоит десятерых. — Вождь шагнул ближе к рыцарю, понизив голос до шепота: — Оружие у них странное. Не только мечи, но и короткие луки, что бьют без промаха из-за любого куста, и короткие копья, которыми и метать, и колоть удобно. Нападали они без всякого крика. Сначала в воздухе запела смерть — стрелы посыпались дождем, — а потом они просто вышли из теней с мечами. Произошло это у Чёрного ручья, в трёх днях пути отсюда на юг.

Рыцарь презрительно фыркнул, но в глазах его промелькнула тень тревоги. У Чёрного ручья — это не так уж и далеко.

— Конные русские — это, похоже, дружина из Юрьева, — подал голос стоявший в тени Дитрих. — А «лохматые»… Это и есть те самые пластуны из Андреевской рати, о которых легенды слагают. Они хорошо и в битве при Борнхёведе отличились, и в прошлой Эстляндской войне против нас, даже по землям королевства в своё время прошлись.

— Выходит, что эти оборванцы не врут: подмога для Нарвы совсем близко, — сделал вывод Йёрген. — Если они разбили Горма и Хольмгера с эстской дружиной, значит, у нас больше нет прикрытия с юга. Нужно срочно доложить герцогу об этом. Дитрих, этих не выпускать, — кивнул он на измождённых эстов. — Связать по рукам и ногам — и в яму под караул. Меньше всего нам нужно, чтобы по лагерю поползли слухи о приближении руссов. Кнехты и так на взводе.

Дитрих медленно потянул меч из ножен, и сталь хищно блеснула в сумерках.

— Так, может, проще их здесь и порубить? Мертвецы — самые надежные хранители тайн. К чему нам лишние рты и лишние глаза?

— Тогда с ними придётся кончать и этого, — криво усмехнувшись, кивнул на вождя Йёрген. — Но он нам пока нужен. За ним ещё пять сотен таких же лесных псов. Если мы перебьём их сейчас, кто будет потом гнуть спину? Герцогу нужны рабочие руки, чтобы восстановить всё то, что сожгут и порушат руссы.

Он вновь посмотрел на вождя.

— Ундав, мы свяжем их и бросим в яму. Пусть воет ветер, а не они. Если к утру хоть одна живая душа в лагере узнает о нападении руссов — я сам скормлю и их, и тебя твоим же псам. Ты меня понял?!

— Да, господин, — произнёс тот глухо.

— Захар Игнатьевич, Захар Игнатьевич, просыпайтесь, — караульный потряс коменданта за плечо. — Не тревога, но тут со стены к вам доложиться.

— Ух, — встряхнув головой, Захар поднялся с топчана. — Вроде только-только глаза закрыл, а сам-то слышу, вроде всё спокойно, ну и в сон провалился. Стриж, ты? Чего там у тебя? — Он повернулся к выступившему из тени десятнику.

— Захар Игнатьевич, сотник велел передать вам, что стук какой-то и скрип доносятся с осадных линий, — доложил тот. — Вы только обход свой сделали, к себе спустились — и вот после этого уже началось. Мы и горючие стрелы метали, и факелы — ничего не видать, всё вроде как всегда. Только вот людского гомона не слыхать, а то ведь всю ночь работные покрикивали, а тут только лишь стук и скрип. Как будто тихарятся в своих линиях даны и что-то за ними ладят.

— Тихарятся, говоришь? — застёгивая пряжку дружинного ремня, переспросил комендант. — А не машины ли они с пристани потащили? Чего же горючий снаряд не метнули?

— Так запрет ведь на это, Захар Игнатьевич, — пояснил десятник. — Велено было беречь дальнемётные горшки и токмо стрелы с факелами метать.

— Велено им, велено, — проворчал тот. — В таком случае и с разрешения сотника можно кинуть. Потому как штурм ждём. Ладно, пошли, — и он толкнул дверь.

Пройдя к южной стене, поднялись наверх по башенной лестнице. В боевом ходу наверху коменданта уже ожидал Малюта и командиры дальнемётов. Стояли кучками и судачили воины, толклись ополченцы-горожане.

— Тихо там! — крикнул грозно сотник. — Молчим — слушаем!

— Да-а, похоже, что-то ладят даны, — произнёс, вслушиваясь в доносящиеся с предместий звуки, комендант. — Может, укрытия новые или ещё линию?

— Да на что она им ещё одна, когда эти закончены? — не согласился Елизар. — И трёх-то с избытком для укрытия всего войска. Не каждую каменюку ведь до третьей докинешь. Сдаётся мне, Захар Игнатьевич, что они на той площадке, что всю седмицу ровняли, осадную снасть выставляют. Может, я кину горючий снаряд так, чтобы он вверху рванул?

— Ну а что, кинь, — согласился комендант. — Раньше нужно было, чего же меня-то все ждали? Почто не разрешил им, а, Малюта? — Он перевёл взгляд на сотника. — Сто раз ведь повторял, что командиру смены позволительно такое, ежели есть подозрения.

— Так бережом ведь орудийные снаряды, — виновато пробормотал тот. — Сомнения-то они завсегда есть, а снарядов мало. И как правильно понять, что метать можно?

— Елизар, только так, чтобы прямо всю южную сторону разом осветить! — крикнул вслед уходящему орудийщику Захар Игнатьевич. — Повыше и подальше.

— Ладно, ладно, — отмахнулся тот, ныряя в лестничный проход. — Повыше и подальше им, и чтобы прямо всю южную сторону осветить. Ну-ну, тут тогда не такой снаряд нужен, а особливый. Этот, небось, он не для света, а для горения. Покумекать бы хорошенько и добавить чего-нибудь эдакого в шар, или с поместными розмыслами по душам потолковать. Вот и сделать особый — осветительный. Расчёт, к бою! — крикнул он, поднявшись на площадку башни. — Онфим, зажигательный закладывай! Евстафий, Тишило — на ворот! Наводить сам буду.

Подносчик открыл один из коробов и, крякнув от натуги, вытащил из него большой керамический шар с жёлтой полосой, затем вставил его в кожеток пращи. Скрипел натягиваемый воротом торсион, а командир в это время собственноручно правил наводку.

— Право ещё чуть-чуть, — бормотал он, подворачивая станину. — Вот так, а теперь высь ладим, — и вставив большие клинья в пазы, забил их до упора. — Хорош, — он отложил молот на длинной ручке. — Онфим, пальник готовь! — Расправив на всю длину фитиль, Елизар срезал его на пару ногтей и, взяв горящую лучину, приложил её к запалу. — Берегись! — рявкнул он, отскакивая от станины.

Со страшным стоном скрученных жил очеп сорвался с упора. Тяжеленный рычаг с размаху вписался в набитый конским волосом «перехват», аж пол площадки вздрогнул. Шар, описав дугу, понёсся в чёрное небо, оставляя за собой тонкую струйку дыма.

— Пошел, родимый! — выдохнул подносчик, вытирая пот со лба.

Все замерли, задрав головы. Дюжину раз успело ударить сердце в полной тишине.

— Чего это, неужто усырел? — пробормотал Евстафий.

— Обожди, ща-ас! — протянул командир. — А вот и пора!

Вдали полыхнуло багровым, а следом донесся глухой грохот. Казалось, что там вдали разом зажглась сотня факелов, и в этом свете со стен разглядели огромные толпы людей, заполнивших поляну за осадными линиями. Словно маленькие, трудолюбивые муравьи, люди облепили выставленные орудия. Отчётливо были видны два огромных порока, подкатные башни, щиты и громоздкие, в пять повозок длиной, тараны.

Щёлк, щёлк, щёлк! — ударили установленные данами скорпионы, и одна из огромных стрел пробила насквозь подошешего к парапету Евстафия. Ещё одна ударила в зубец башни и отколола от него камень, третья пронеслась прямо над головой у Елизара.

— Хоронись! — рявкнул он, отскакивая вглубь башни. — Ванька, заметил, откуда били?!

— Один на второй линии, правее на десять саженей разваленного вчера настила, — гаркнул тот. — Это у которого на верхней жердине щита стрела торчит! Прям в шаге слева от него!

— Понял, — кивнул командир. — Камнем заряжай!

— Отставить камни! — крикнул, выскакивая из лестничного хода, комендант. — Елизар, для дальнемётов сейчас цель одна — это пороки и осадные орудия! Мечите снаряды, братцы, а этим злыдням наши скорпионщики отомстят. Спаси и сохрани, господи, вечная память, — перекрестился он, отходя с пути выносящих тело. — Жгите вражьи машины, ребятки! Зло жгите. От них сейчас главная опасность для крепости. И хоронитесь надёжно, ибо по вам сейчас все скорпионы станут бить.

— Понял, Игнатьевич, — ответил старший расчёта. — Сейчас устроим им огненную баню! Нам бы ещё на смену пару-тройку человек сюда. Убыль в расчёте. Онфим, зажигательным заряжай. Тишило, Ваня, взводите торсион! Я наводку лажу.

— Будут вам помощники, сейчас, — пообещал комендант и нырнул в лестничный пролёт.

Звучал тревожно рог, и под его звуки на стены забегали отдыхающие смены. Прошло совсем немного времени — и с них посыпались вниз горящие стрелы. Один за другим метнули огненные снаряды все три дальнемёта. Вдали, за третьей линией, разгоралось чадное пламя, какое-то осадное орудие данов уже начало ярко полыхать. Вдруг оттуда долетел громкий стук, и в самую середину крепостной стены влетел огромный камень.

— Командир, пороки проснулись! — крикнул Тишило. — Там такие валуны, что ежели они сюда, в нашу площадку залетят, всё тут в труху разнесут!

— Не болтай, влево двинь! — зло рявкнул Елизар. — Шевелись! Хорош телиться! Ровно раму ставь! Пальник мне! Берегись! Выстрел! — И новый снаряд ушёл пологим навесом вдаль. — Сюда крепи! И тут сильней прикройте! — крикнул Елизар поднёсшим большие щиты ратникам. — Скорпион, может, его и пробьёт, да зато видеть не будут, что за ним!

Стрелы датских скорпионов всё реже и реже залетали на площадку, по ним лупили со стен русские рамные стреломёты и дальнобойные арбалеты-реечники, а потом враги и вовсе замолчали. С глухим стуком изредка срабатывали вдали требушеты, их камни били по воротной башне и по самим воротам. На каждый такой камень русские дальнемёты отвечали пятью — семью снарядами.

— Чуток не долетают, Захар Игнатьевич, — пояснил поднявшемуся на площадку коменданту Елизар. — Полторы сотни саженей до пороков и ещё хвостик в два десятка, и вот как раз этот самый хвостик мы и не добрасываем.

— А как же они до нас тогда могут докинуть?! — бросил тот с досадой. — Не умней ведь нас эти даны, а вот же. Как подтащили всей ордой пороки, так встали, что до нас долетают их каменюки, а вот до них наши — нет.

— Так у них же вон какие махины, чуть ли не с нашу стену высотой, — оправдался орудийщик. — А у нас на башне, считай, всё тот же онагр установлен, только недвижимый. Большой здесь ну никак не выставишь, ему и места тут нет, да и башню он ведь развалит при стрельбе, вон как сильно брыкается.

— Елизар, братец, как хочешь, но нужно что-то придумать, — попросил старый воин. — Сейчас они пристреляются, и потом будут камни точно в ворота класть. До утра их в щепу размолотят, а по заре на штурм пойдут. Мы-то их, конечно, встретим, и побьём изрядно, но ты же сам знаешь, каково это — супротив такой громады грудью стоять. А коли дыры в обороне не будет, так мы и от всего войска на стенах отмашемся.

— Два десятка саженей, два десятка, — повторил задумчиво Елизар. — И угол больше не навесишь, и так клинья до упора набиты, того и гляди рама со станины вбок сверзится.

Командир обошел орудие, постучал сапогом по тяжелому дубовому брусу основания и вдруг замер. Глаза его радостно блеснули.

— Не навесишь, говоришь? Это если рама в камень вросла. А ну-ка, зови плотников, Захар Игнатьевич! Пусть они под передние брусья, поверх больших клиньев, добавочные лежни забивают. А снизу мы балки углом подложим.

— Зачем это? — Старый воин недоверчиво нахмурился. — Она и так на честном слове держится.

— А затем! Мы всю громаду на дыбы поставим. Ежели передок над плитами еще выше задерем, рычаг-то при замахе в самый башенный пол упрётся, зато при ударе в небо выше снаряд взметнет. Хвост пращи чуть позже его отпустит, и полетит наш шар не в лоб, а по высокой дуге — аккурат за те самые сажени и прямо им на головы. Будет им и угол, и дальность, и погибель нежданная!

— О как, ну может быть… — Комендант почесал затылок. — Ты уж тут разумней меня, Елизарка. Делай, как сказал. Сейчас же тебе всю плотницкую артель Дерябы пригоню, а ты им объяснишь, что да как.

Прошло не больше часа. Под дружные крики плотников дальнемёт, наконец, задрал «морду» к небу. Рама, подпёртая толстыми лежнями, замерла, словно бык, приготовившийся к прыжку. Теперь балка-упор, обмазанная ворванью, смотрела не в «лоб» врагу, а в самое небо.

Елизар проверил натяжение воловьих жил — пучок канатов гудел, как тетива гигантского лука.

— Ну, ребятушки, — выдохнул он, — теперь рычаг ударит круче, и снаряд пойдёт свечой. Главное, чтоб станину из кладки не вырвало от такой отдачи. Онфим, зажигательным заряжай!

Подносчик бережно уложил в мешок-кожеток керамический шар. Фитиль не стали обрезать вовсе и подожгли какой был.

— Готовься! — гаркнул командир и сам взялся за рычаг спуска. — Выстрел!

Удар молота по чеке — и дальнемёт «брыкнулся». С оглушительным треском, от которого заложило уши, метательная балка врезалась в перекошенную раму. Казалось, что вся башня дрогнула. Снаряд взмыл круто вверх, в самую черноту неба. Расчёт и все, кто стоял в это время на башне, затаили дыхание, глядя, как красная точка описывает небывалую, высокую дугу, перелетая все прежние метки.

— Летит… — прошептал Игнатьевич. — Гляди, Елизар, перевалил! За третью линию ушёл!

Шар рванул в высшей точке своего полета, прямо над сердцем вражеского стана. Керамика разлетелась с сухим звоном, и ночное небо на миг расцвело ядовито-ярким огненным цветком. Сотни пылающих брызг обрушились на землю, накрывая один из вражьих пороков липким, неугасимым пламенем.

— Ура-а! — раскатисто понеслось над стенами. — Попали!

— Бейте, ребятки, поджигайте второй! — гаркнул радостно комендант. — А потом палите всё, до чего дотянетесь.

Ещё пять снарядов выбросил расчёт Елизара, надёжно накрыв тот пятак, где теснились большие вражьи машины. Пылала подкатная башня, занялся пламенем таран. Командующий датским войском, видя, как его планы в буквальном смысле сгорают, отдал приказ о немедленном штурме. Под хриплый рёв сигнальных рогов по выровненной загодя дороге двинулись облепленные людьми уцелевшие громады. Вражья рать, сбившись в десятки и сотни, катила осадные сооружения, тащила лестницы, связки фашин и плетёные щиты. Под градом стрел и тяжёлых болтов, летящих со стен, ров завалили всяким хламом и телами павших. Поверх этого жуткого месива бросили брёвна, стягивая их коваными скобами. Оставшаяся башня и таран, скрипя густо смазанными осями, вползли на этот настил и покатились к самим укреплениям. В мёртвой тишине, наступившей после первого столкновения, послышался глухой, нутряной удар тяжёлого бревна в кованую сталь ворот.

— Старшой, таран в затишье подстенном! — истошно крикнул Тишило, указывая вниз. — Нам его отсюда не достать!

— Выбивай рамные брусья! — приказал Елизар, хватаясь за рычаг. — На прямую наводку переходим, пока башня не закатилась! Онфим, сразу три шара в кожеток клади! Фитиль не запаливать!

Сработал спуск. Тяжёлая балка с жутким стоном врезалась в упор, и керамические снаряды, пролетев всего несколько саженей, с треском разлетелись о грудь осадной башни. Чёрная, густая жижа фонтаном брызнула во все стороны, вмиг пропитав сухие шкуры и свежее дерево штурмовой махины. Датчане внизу даже не успели понять, чем их окатило, как сверху со свистом прилетели две горящие стрелы. Башня не просто загорелась — она вспыхнула вся целиком, снизу доверху, превратившись в гигантский факел.

У датчан, запертых внутри тесного деревянного короба вверху, выбора не осталось: либо заживо сгореть в утробе махины, либо прыгать на русские клинки. Клацнули железные части перекидного мостика, и с диким, нечеловеческим воем на стены посыпались живые факелы. Перекидной мостик осадной башни, уже охваченный пламенем, рухнул на парапет, и по нему, спотыкаясь и толкая друг друга, рванули те, кто еще мог бежать.

— В мечи их! — перекрывая гул пламени, рявкнул Захар. — Не давать им продыху! Скидывай гадов, пока не обгорели!

Зрелище было страшным. Из густого дыма и огня, кашляя и хрипя, на стену лезли те, кто успел выскочить из горящей махины. Один датчанин в прокопченном доспехе, с лица которого лохмотьями свисала паленая кожа, упрямо перевалил через зубцы и замахнулся секирой, но тут же повалился ничком — едкий дым выжег ему легкие раньше, чем достал наш клинок.

Русские воины, пряча лица за щитами от нестерпимого жара, короткими тычками мечей и рогатин сталкивали горящих врагов обратно в ров. Те падали вниз тяжелыми мешками, сбивая с лестниц своих же товарищей. Копьями работали быстро и брезгливо, как чистят навоз: поддел под щит, навалился плечом — и в пустоту. Осадная башня за спинами атакующих окончательно осела. Сухое дерево трещало, как в кузнечном горне, и подстенное пространство заполнилось воплями тех, кто оказался заперт под рухнувшими перекрытиями.

Штурмовые лестницы скрежетали по крепостной стене, впиваясь в стыки камней железными крючьями. Датчане лезли густо, один за другим, прикрывая головы широкими щитами, по которым градом барабанили болты, камни и стрелы.

— Рогатины! — надсадно орал Малюта, упираясь сапогами в зубец. — Твердило, Деряба, с рогатинами сюда! Поддевай за продолины! Разом навались! Дава-ай!

Верхние концы лестниц, торчавшие над парапетом, подцепляли длинными коваными ухватами. Двое-трое защитников, багровея от натуги, толкали их от себя. Снизу неслось бешеное рычание, а затем — короткий миг невесомости и протяжный, затихающий крик, когда тяжелая древесина вместе с облепившими её людьми медленно заваливалась назад. Лестница обрушивалась в ров, калеча и раздавливая тех, кто только готовился к подъему. Но на место одной упавшей тут же вставала новая. Враги лезли остервенело, карабкаясь по телам своих павших. Сверху на них летели тяжелые брёвна, дробя головы и сминая щиты как яичную скорлупу. Слышался только хруст ломаемого дерева и костей, лязг стали и тяжелое дыхание сотен людей.

В этом месиве не было места красивому бою. Защитники рубили пальцы, вцепившиеся в край стены, кололи сверху вниз, целя в неприкрытые лица и шеи. Стены стали скользкими от крови и жирного копотного налета от сгоревшей башни. Самые отчаянные из датчан, перевалив через зубцы, тут же попадали под топоры и мечи — их не брали в плен, рубили и кололи, а павших просто втаптывали в камень площадки, чтобы освободить место для следующей схватки.

Елизар, видя, что на стене уже не протолкнуться от своих и чужих, понял: лестницы — это полбеды. Настоящая беда была прямо под ним. Таран, укрытый толстой крышей из жердей и сырых шкур, продолжал мерно вбивать ворота внутрь.

— Бураевич! — крикнул Елизар сотнику, утирая смешанный с сажей пот. — Гляди вниз! Ворота не сдюжат, перекидной мост уже в щепу разбили, сейчас петли сорвут, а там уж только решётка! Надолго её не хватит!

— Вижу! — откликнулся тот, стряхивая с меча кровь. — Приказал из самострелов лупить, но там ведь замены у данов, почитай, вся рать. Стойкие, всё время новые помочь забегают. Сейча-ас бы жижей горючей пролить, да вся она без остатка ушла.

— Тишило, тащи разрывные! Те, что с двойным зарядом! — скомандовал старший орудия. — Вниз будем метать!

— Так фитили же не успеют прогореть, Елизар! — крикнул подносчик, волоча тяжёлый шар. — Слишком близко они, впустую в ров укатятся!

— А ты их режь! — гаркнул тот. — Режь под самый корень, под завязку! Будем бить «на втык»! — Он сам выхватил нож и коротким движением срезал пеньковую нить фитиля почти под самый срез горловины. Теперь огню оставалось всего несколько секунд, прежде чем он лизнёт пороховое чрево. — Кидать по одному! Спуск по моей руке!

Елизар дождался, когда бревно тарана с гулким грохотом в очередной раз ударило в створки и начало медленно откатываться назад.

— Пали!

Керамический шар, брошенный вниз, влетел аккурат на крышу «черепахи». Громыхнуло так, что шум взрыва на мгновение перекрыл грохот всей битвы. Из-под навеса тарана брызнуло щепой, кусками сырых шкур и чем-то багровым. Следом за первым снарядом полетел вниз второй, третий… Внутри осадной машины начался ад. Мощными взрывами вырвало большой кусок крыши, и именно туда угодили следующие два шара. Тесное пространство превратило взрывы в сокрушительные удары, от которых не спасали ни щиты, ни кольчуги. Бревно тарана, потеряв управление, косо вильнуло и на обратном ходу придавило тех, кто ещё секунду назад толкал его вперёд.

— Сбыня, прикрой! — крикнул Лютень, отбив жало копья пластунским щитом.

Тот выпустил болт из реечника во вражеского копейщика, и командир срубил его товарища мечом. В пробой ринулись Девятко с Устином. Убив преградившего им путь датского мечника, они скинули с парапета ещё одного влезающего, а подскочившие к лестнице ополченцы столкнули её вместе с людьми в ров. Шаг за шагом тесня забравшихся в боевой ход, русские и десяток союзных пруссов наконец очистили всю южную сторону крепости от врага. Сил у защитников уже не было, и в отбегающих со стен летели редкие стрелы.

Лютень сплюнул густую, соленую юшку и вытер рот рукавом, размазывая по лицу грязь. Пальцы сводило судорогой — он с трудом разжал кулак и перехватил меч другой рукой, чтобы не выронить.

— Сбыня, цел? — прохрипел он.

Тот не ответил и, привалившись спиной к холодному камню зубца, только махнул рукой, тяжело дыша. Его реечник валялся рядом, в красной луже, которая уже начала схватываться ледком по краям. Вокруг пахло железом и нечистотами. Устим сидел прямо на камнях хода, вытянув гудящие ноги, и тупо смотрел, как с его обломанного ногтя капает багровое. Девятко, шатаясь, прошелся вдоль парапета, пнул брошенный кем-то шлем и заглянул вниз. Там, впотьмах рва, кто-то еще сучил ногами и выл, но сил добивать или просто смотреть уже не было.

— Отбились, ребятки, отбились, — прихрамывая, бормотал Малюта. — Сегодня точно уже не полезут, вон как от стен припустились. Отбились мы, братцы.

— Отбились… — выдохнул Девятко, опускаясь на корточки и вытирая ладони о штаны. Чистого места на ткани не нашлось, и он просто размазал грязь.