— А мы тут третий день вашу сотню дожидаемся, — выслушав измождённого пластуна, посетовал Назар. — Ладно, понимаю, что не просто так вас Фотич развернул, была на то причина, но вот что же нам теперь делать. С моими и приданными нас всего-то тут три десятка, а причал с поляной, где розмыслы осадные орудия собирают, три большие сотни охраняют. Потому как дюже сильно берегут осадное добро даны.

— Оставляй нас с собой, Шумилович, только дай отдышаться, — прохрипел Шаньга. — Нам с Миккали командир разрешил обратно не бежать. Что толку, если сотня уже к дальнему городищу эстов ушла, всё одно нам никак за ней не поспеть. А придёт время — всё войско к Нарве стянется.

— Быть по сему, — кивнул, соглашаясь, Назар. — Оставайтесь. Только много времени на отдых вам дать не могу. Коль так получилось, малой дружиной, в горсть людей супротив ихних розмыслов будем действовать. Вот смотрите, чего задумал, — произнёс он, разворачивая большой свиток бересты. — Это река Нарва, вот её русло с юга на север тянется. В самом верху обложенная данами крепость жирным кругом помечена. Тут вот внизу на реке старая пристань обгорелая, а ещё ниже новая выстроенная ворогом, и дальше лес. У новой пристани на берегу как раз-то и собирают розмыслы мудрёные осадные орудия. Самые большие из них — это пороки, знаете, небось, машины такие заморские, которые вдаль камни или горшки с горящей смолой бросают. Четыре порока уже полностью данами собраны, пятый доделывают, а рядом всякие другие хитрые затеи: осадные башни на огромных катках, чтобы на крепостную стену с них перебегать, тараны, которые против ворот, самострелы станко́вые и прочее. Вот тут, — Назар ткнул заскорузлым пальцем в бересту, где сужалось русло, — берег у новой пристани крутой, а выше по течению распадкок глубокий, поросший лесом. В том распадке мшара непролазная, ржавая вода под мхом дышит. Даны, поди, думают, что не пройти там человеку, а мы просочимся. Сначала на челнах, мыслю, можно через камыши заплыть, а потом по тому мху да по топи ползком, и как раз на розмысловой поляне окажемся. Там, конечно, тоже пара постов стоит, но так, для порядка больше, чем наскока ждут. А вот с леса да, там просто так не подлезешь, враз заметят и стрелами утычут, говорил уже — ратные сотни там караулят.

— А если прямо на пристань выбежать с реки? — предложил, внимательно вглядываясь в рисунок, Шаньга. — Вы же, Шумилович, я знаю, на челнах сюда от Юрьева заплыли? Ну вот, с них-то в тёмную ночь там и высадиться?

— Думали уже про это, не получится, — отмахнулся, поморщившись, Назар. — На самом берегу даны тоже крепкий заслон держат, а у пристани три, а то и четыре ладьи туда-сюда ходят, реку смотрят. Пару раз чуть было на нас не натолкнулись, когда мы ближе подплывали, чудом увернулись. Заметят — враз утопят всех, а кому посчастливится на берег выбраться, тех заслон этот на копья примет. А нам ведь нужно тайно, без всякого шума в самом начале зайти, ещё и горючую смесь с собой вынести. Вон она в коже, — он кивнул на прислонённые к ольхе кожаные мешки.

— Ну а что, замысел хороший, — сказал, отдышавшись, пластун. — Говори, что нужно делать, Шумилович.

— Вы пока отдыхайте, братцы, — распорядился Назар, — набирайтесь сил перед делом. Ночь в болотине — не девка на гулянке, вымотает враз, все жилы вытянет. Пойдёте в самой серёдке, мы-то уже хорошо огляделись, а вам всё в новинку. Первыми самые опытные мои ребятки полезут, в нужном месте они где надо колья воткнут, чтоб путь знали, связки прутьев в самую топь бросят, пяток жердей, и к постам вражьим выползут. Вслед за ними все остальные двинут.

Он подошел к кожаным бурдюкам, похлопал по плотному боку одного из них.

— Тут зелье лютое, розмыслы его наши сладили. Горючее и шибко смрадное, а как разгорится — и водой не враз уймёшь. С Юрьева сюда везли, ещё там про это дело замыслили.

Ночь укутала плотной тьмой все окрестности.

— Пора, братцы, — прошептал старший отряда.

Челны вышли с потаённой затоки и бесшумно заскользили по чёрной глади Нарвы у берега. Вёсла, обёрнутые в мягкую ветошь, входили в воду без всплеска, точно ножи в масло. Тёмные силуэты челнов казались лишь клочьями тумана, что медленно полз над рекой, скрывая дерзкую вылазку.

Назар сидел на носу первого судёнышка, вглядываясь в темень. Река здесь была коварна: чуть зазеваешься — и струя вынесет на главное русло прямо под борт датской ладьи. Мимо проплывали тёмные громады береговых зарослей. Где-то впереди уже угадывался отсвет вражеских огней, отражавшийся в воде зыбкими рыжими пятнами.

— Суши весла, — донёсся едва слышный шепот.

Челны по инерции ткнулись в мягкий берег, заросший высокой осокой, как раз там, где начинался поросший лесом распадок. Воины попрыгали в ледяную воду, придерживая судёнышки, чтобы те не стукнулись о камни.

— Схоронить лодки в камышах, — скомандовал шёпотом Назар, принимая с борта тяжелый кожаный бурдюк с горючим зельем. — Дальше ногами или пузом. Белян, Чеслав, ведите передовых, мы вслед за вами.

Пластуны поднялись бесшумно, точно тени из земли выросли. Мешки с горючим зельем приторочили к спинам широкими ремнями, проверили, не звенит ли нож о пряжку, не скрипит ли кожа.

— С богом, — вполголоса выдохнул командир.

Двинулись гуськом. Впереди, едва различимый в мороке, Чеслав прощупывал путь длинным шестом. Нога уходила в мох по колено, дрягва[33] чавкала, пытаясь удержать, затянуть в свои бездонные кладовые. Воздух в распадке стоял тяжелый, прелый, от него кружилась голова.

Шли долго. Пару раз кто-то из парней оступался, уходя в зыбун по пояс, но идущие следом хватали за шиворот, вырывали у болота добычу в гробовом молчании. Ни вскрика, ни стона — только тяжелое дыхание да плеск мутной жижи.

Вдруг Чеслав замер и поднял руку. Сквозь густой ольшаник и пелену тумана впереди блеснуло. Это были не звезды — на берегу у новой пристани чадно горели костры данов. Слышался чужой говор, смех и дробный стук топоров: видать, розмыслы их и ночью покоя не знали, торопились долаживать пятый порок.

Зачавкало, и из темноты вынырнула тёмная фигура.

— Свои, свои, тише! — выдохнул пластун. — Назар Шумилович, мы оба поста срезали, — прошептал он, увидев командира. — Без крика обошлось, в каждом по одному вою караулило, остальные спали. Ипатий велел доложить, что подходы чистые, меня к вам послал и на выходе двоих оставил.

— Сказал же на поляну не соваться, — буркнул командир. — Не дай бог на обходных наткнутся. Пошли, ребята, — он махнул рукой, — пока эти дел не натворили.

— Дык не суются они, — засопев, пробормотал гонец и перехватил оступившегося Шаньгу. — Осторожнее, видишь, шест стоит, ну куда ты вбок-то лезешь!

— Чтоб тебя, олуха, обойти, — огрызнулся тот.

— Тихо тут! — прошипел, оборачиваясь, Назар. — Лагута, баламут, вперёд ступай, ты тут каждую пядь уже наизусть выучил.

Миновав топкое место, отряд наконец вышел на твёрдую землю. Двое вынырнувших из зарослей пластунов подхватили мешки с горючей смесью и пошли впереди.

— Ох ты! — приглушённо вскрикнул, споткнувшись, Миккали. — Человек лежать.

— Тс-с, тише, — прошептал, сжав ему плечо, шедший позади пластун. — Это, похоже, данский караульный срезанный, вон ещё тело под кустом.

Пройдя пару десятков шагов по лесным зарослям, отряд присоединился к лежавшему на опушке передовому десятку. На поляне при свете костров в это время шла работа: тюкали топоры, звенело железо, чужие люди куда-то волокли брёвна и жерди.

— И денно и нощно, Шумилович, эти розмыслы трудятся, — пояснил лёгшему рядом Назару десятник. — Вишь как, в костры побольше смолистых дров закидывают, с того и видно вокруг как днём, не больно в открытую забежишь.

— Ну уж не как днём, конечно, — прошептал тот. — Вижу, есть тёмные углы. Так, ага, пятый порок уже и клюв вверх задрал, погляди, внизу противовес крепят — значит, конец работ близко. Пороки — это, Белян, самая важная машина для осады, без них никак не развалить крепостную стену Нарвы.

— Понимаю, Шумилович, — кивнул десятник. — По мне, так вот если отсюда наискось пройти, и там уже зажечь их. Правда, пристань рядом, а там вои стоят. Если задержимся у пороков, могут путь отхода отрезать.

— Твоя правда, есть риск, — согласился Назар. — А как по-другому? Если в кружную идти от осадных башен — далеко, да и работного люда там изрядно. Сам глянь, у пороков народу чуть — видать, самые умелые мастера с помощниками, а там вона какая толпа брёвна таскает. Караульных только двое с нашей стороны.

— Значит, наискось, — сделал вывод Белян. — А может, чтобы отвлечь воев с пристани, нам и стреломёты зажечь? Они ведь прежде к ним метнутся, там ближе, а у нас времени на отход больше будет.

— А вот это правильно, — одобрил замысел командир отряда. — Давай-ка бери весь свой десяток, Белян, отвлечешь там сколько сможешь от нас. Ну всё, пора, поднимаем людей.

Три десятка одетых в лохматки пластунов вынырнули из зарослей и, стараясь держаться тёмных мест, заскочили на поляну. Увлечённые работой датские розмыслы не сразу заметили чужих. Пробитый арбалетным болтом караульный, что заступил путь, упал, не издав ни звука. Второй, свалившись, истошно завопил.

— Разбежались! — рявкнул Назар. — Бей! Кто с мешками — к порокам! Ярец, с одним мешком к скорпионам!

Словно стая волков, пластуны ринулись рубить мастеровых. Каждый из этих людей, как они помнили, мог стоить воинской сотни, а то и целой крепостной стены, разваленной мощной машиной. Десяток Беляна, проскочив весь пятак с пороками, срубил по пути несколько работников и понёсся дальше, остальные, надрезав кожаные мешки, обливали деревянные части орудий горючей смесью.

Вспыхнуло ярко пламя на одном, на втором, третьем, а вот запылало поодаль то место, где стояли скорпионы. В крепостном лагере поднялся шум, гомонили со стороны пристани бегущие воины, носились с криками по поляне недобитые подмастерья.

— Чего там у Бажена?! — зло рявкнул Назар. — Почему два крайних не горят?! Шаньга, Миккали, помогите там, — показал он рукой. — Факел снесите туда, только быстро! Отходить нам нужно, скоро ратники будут здесь!

Около собранного и незаконченного пороков, стоявших дальше остальных, возились четверо пластунов. Руками они собирали разлитую по земле вонючую жижу в куски материи и на воинский шлем, а потом, снеся, выплёскивали её на раму готового орудия. Ещё двое сливали остатки из лоскутов кожаного мешка на недостроенный порок.

— Откуда только вылез, не пойму! — воскликнул чумазый пластун, кивнув на лежавшее рядом тело датского воина. — Выскочил сбоку и мечом рубанул. Конди сам-то увернулся, а лезвие весь мешок разрубило, всё на землю потоком и вылилось.

— Шумилович сказал срочно зажигать! — бросил отрывисто Шаньга. — С факелом к вам послал.

— Обождите маненько, ребятки, ещё чуть-чуть, — попросил пластун, поднимая кусок ткани с жижей. — Сейчас мы. Уж больно мало налили. Вы лучше со стороны пристани прикройте, если подбегать будут!

— Ладно, прикроем, — согласился Шаньга. — Только недолго. А это чтобы зажечь вам, — он воткнул факел в землю. — За мной, Миккали!

Сорвав со спины луки, пластуны отбежали на пару десятков шагов в сторону пристани, и, как оказалось, как раз вовремя. Большая часть охранной сотни данов кинулась к тому месту, где стояли рамные самострелы, откуда доносились крики «Ура» и разгоралось пламя. Пара десятков отделились от главных сил и спешили к требушетам, там было тихо, но разгоралось пламя пожара.

Щёлкнули тетивы луков, и один за другим упали поражённые стрелами четыре вражеских воина. Ещё по одной стреле успели метнуть пластуны, прежде чем враг закрылся щитами.

— Уходите! — рявкнул Шаньга. — Быстрее!

Выпущенный датским стрелком арбалетный болт с глухим стуком ударил его в грудь. Кольчуга выдержала, не пустив сталь вглубь, но инерция удара была страшной: наконечник вмял кольца в тело, ломая ребра. От резкой, ослепляющей боли пластун согнулся пополам, хватая ртом воздух. В ту же секунду другой болт с сухим треском перебил предплечье Миккали. Лук выпал из мгновенно онемевших пальцев. Превозмогая шок, Миккали перехватил меч здоровой рукой, пока раненая конечность бесполезно повисла плетью.

— Уходим! — выдохнув, прохрипел напарник. — Окружают!

— Поздно, — прорычал карел, отбивая наконечник копья. — Спина к спине стоять, Шаньга!

Позади вспыхнули чадным пламенем ещё два порока. В их свете метнулись в сторону опушки фигуры в пластунских лохматках. Двое оставшихся приняли свой последний смертный бой.

— Все? Никто не ранен?! — бросил, подбежав к топи, Назар.

— Двоих только нет, Варун Фотич, — доложился десятник, — тех, что из Родькиной сотни. Шаньга с карелом.

— Миккали, — вставил Чеслав. — По-нашему, стало быть, Мишкой его звали… Мы когда от скорпионов мимо пороков отбегали, даны добивали уже ребят. Несколько стрел и болтов в них послали, но там уже всё, наши на земле уже были.

— Вечная память, — стянув с головы войлочную шапку, промолвил Назар и, вздохнув, перекрестился.

— Вечная память, упокой души, господи, — послышалось от стоявших в кружке пластунов.

— Старшо-ой, даны рядом! — донеслось из зарослей. — Лагута говорит, в нашу сторону всей гурьбой двинулись! Злые. Кричат люто!

Действительно, с той стороны, где небо алело от зарева пожара, донёсся шум множества голосов.

— Уходим! — подобравшись, скомандовал Назар. — Радомир с Лагутой, замыкаете! — бросил он, обернувшись. — Чтобы все вехи поскидывали в топь!

— Пса им под хвост, а не след наш, — рыкнул Лагута, выдирая из мха шест. — Пускай теперь в трясине свою долю ищут!

Тяжелая жердь со свистом вышла из чавкающей жижи, и Лагута швырнул её далеко в сторону, в самую гущу камышей. Тропа за его спиной «захлопнулась»: без вех неопытный человек сделает три шага и уйдет в бездонную черную кашу по самую маковку.

— Радомир, Радомир, быстрее! — крикнул Лагута, обернувшись. — Для тебя тут тропу держу, смотри не увязни!