Зачем я попросила винтовку, не знаю. Просто возникло ощущение, что она мне очень нужна. И вот теперь Сережа меня берет с собой на фрицев смотреть, как он сказал. А я чувствую, что близится какой-то очень важный момент. Не зря же старушка во сне сказала, что я задерживаюсь?
Я устала от этой войны. Не знаю, насколько она правильная, но по объяснениям любимого то, что мы здесь наблюдаем, просто не может быть. Война — это тяжелая кровавая работа, а здесь все как на прогулку вышли. Не бывает такого, по мнению Сережи. Если так посмотреть — он прав, группы уходят, приходят, их встречают радостно, но как-то это рутинно, что ли. И, главное, нет раненых, как будто никто в них не стреляет. Но если «рельсовая война», а учитывая, что заканчивается август, то именно она и идет, тогда такого быть не может. Не может быть, чтобы партизаны пускали под откос поезда, а по ним не стреляли, просто по теории вероятностей. Так мне этот момент объясняет Сережа, и я ему верю: он профессионал.
Мы идем долго, очень долго. Тяжелая винтовка бьет по заднице при каждом шаге, пока это не замечает мой… получается, уже жених и не поправляет ремень так, чтобы оружие меня не лупило, потому что задница уже болит от этого. Я только благодарю милого и иду дальше, недоумевая, зачем мне это было надо. С Сережей я, конечно, куда угодно пойду, но ведь это не игра…
— Я не знаю, зачем попросила винтовку, — говорю ему в спину, на что Сережа замедляет шаг, оказавшись рядом со мной. — Мне кажется, что это нужно.
— Я так и понял, — кивает он, приобнимая меня. — Не тяжело?
— Знаешь, нет, — отвечаю я. — Хотя должно быть, учитывая, как она мне задницу набила. Но не тяжело почему-то.
— Да, кино и немцы, — резюмирует Сережа, вздохнув. — Ладно, тезис о «не бывает» повторять не будем.
Я понимаю, что он имеет в виду, отлично осознавая, что так действительно не бывает, винтовка всяко тяжелая, а я ее почти и не ощущаю. Тем не менее любимый прав: от моих размышлений на эту тему ничего не изменится, так что нечего тратить время. Раньше или позже мы окажемся в этой «школе», где, я надеюсь, хоть что-то будет реальным. Кроме того, сейчас, например, сердце себя ведет хорошо, а ну как еще какой сон приснится, что будет? Тоже вопрос, потому что так не бывает.
— Вот тут мы и заляжем, — говорит Сережа, доставая накидки. — Дядь Михайло, вам есть смысл отойти метров на десять для перекрестного контроля.
— Да я… — сопровождающий нас партизан явно смущается, хотя я не понимаю почему. Зато Сережа, судя по его улыбке.
— Сейчас мы уляжемся, — сообщает мне любимый, обустраивая место. — И будем смотреть во-о-он туда, на передвижения фрицев. Потому что для устройства ловушки им надо двигаться.
— Считаешь, ловушка? — интересуется дядька Михайло.
— Дайте подумать… Немцы перевозят детей из лагеря, в котором они выкачивают из них кровь куда-то, кроме могилы? — задумчиво глядя в небо, произносит Сережа. — А вы как думаете?
— Ты понимаешь, о чем говоришь, — удивленно говорит дядька. — Откуда?
— Это лишний вопрос дядька Михайло, — вздыхает любимый. — Просто лишний.
— Интересно как… — тянет дядька Михайло.
В этот момент по шоссе куда-то торопятся, проезжая на довольно высокой скорости, штук пять грузовиков, полных солдат, отчего мы замираем. Вот еще что странно. Мы шли, по моим ощущениям, часа два, а если судить по солнцу — в два раза дольше, при этом утомления у меня нет, что говорит именно за два часа. Кстати, откуда солнце, мы же вечером вышли? Прав Сережа, кино это все.
На дороге начинается очень активное движение, что меня удивляет: скоро ночь, а фрицы ночью двигались очень неохотно. Значит, у них очень специальный мотив, только я этот мотив не понимаю. Спокойно лежу, посматривая на дорогу и на постепенно мрачнеющего дядьку Михайло. Кажется, до него доходит: мой любимый знает, что говорит.
Лежать мне не скучно, ведь рядом Сережа, поэтому я просто прижимаюсь к нему и бездумно смотрю на дорогу, по которой очень активно движется транспорт, да даже танки, что говорит о многом. Тут чуть ли не войсковая операция затевается, значит, точно против нас. Кто-то решил таким способом — на живца — вытянуть партизан из леса, и вполне могло получиться, если бы Сережа не настоял на разведке. Странно очень, ведь партизаны сами должны были о таком подумать, но не подумали.
Ближе к ночи движение становится все тише и тише, пока совершенно не замирает. Я некоторое время вглядываюсь в темноту, прислушиваясь к себе, но никаких ощущений у меня нет, кроме нежелания спать. Оно и понятно, я же весь день спала.
— Давай перекусим, — решает любимый, быстро делая бутерброды для меня и себя.
— Спасибо, — улыбаюсь я ему. — Воду будешь?
— Понемногу, — реагирует Сережа, — ну и поглядываем.
Поглядываем, да, как без этого-то? Мы здесь и лежим для того, чтобы поглядывать. Потихоньку темнеет, дорога пуста, тихо очень, только издали, кажется, что-то гудит. Но пока оно далеко, то и не важно. Сережа обнимает меня, прижимая к себе, отчего мне совершенно все становится не так важно. Главное — он рядом, а любимый меня от всего защитить сможет, я в этом абсолютно уверена.
Доев, просто лежим рядом, как будто и нет вокруг никакой войны. Хочу лежать рядом с Сережей хоть вечно и не хочу всей этой беготни, пальбы и совершенно неправильной реальности. Я очень хорошо его чувствую: его руки, его ласку и заботу. Мне бы так в прошлой жизни, да я бы за такое душу бы продала. Хотя где-то на дне души дремлет совершенно детское желание мамы. Чтобы погладили и доченькой назвали, но это невозможно. Здесь тоже невозможно — сироты мы с Сережей, сироты…
Сил моих нет, на самом деле, когда уже все разрешится? Не знаю, но чувствую — уже скоро, совсем скоро что-то случится, отчего наша жизнь совершенно изменится. Кстати, гудящий звук стал, по-моему, громче, издали виден свет фар. Одновременно с этим растет предчувствие перемен. Оно усиливается по мере приближения утробно рычащей машины. Вскоре можно увидеть легковушку, идущую следом за бронетранспортером. Натужно ревет как раз он, отчего вряд ли кто-то может что-то расслышать. Я поворачиваюсь, удобнее беря винтовку, но мой палец соскакивает, задевая спусковой крючок, отчего звучит выстрел, почти не слышный в реве мотора.
Ой…
Выстрел прозвучал внезапно, но оказался «золотым». Легковушка резко со звоном стекла и скрежетом металла ткнулась в задницу бронетранспортеру, отчего тот по какой-то причине решил протаранить дерево совсем близко от нас. Я резко прыгаю вперед из положения лежа, зашвыривая гранату в транспортер.
— Михайло! Гаси бэтээр! — совершенно не соображая, что кричу, отправляю вторую гранату вслед за первой, а сам бегу к легковушке, по какой-то причине перевернувшейся.
Глухо гремят взрывы, транспортер не подает признаков жизни. Дергаю дверь машины, сразу увидев внутри офицера эсэс с каким-то очень толстым кожаным портфелем. Рядом с офицером обнаруживается еще один, сейчас с ужасом смотрящий на меня. С таким выражением лица он отправляется к своим предкам на встречу, потому что удар сдержать я не успеваю. Но вот тот, который без сознания, почему-то кажется мне очень интересным, поэтому я выдергиваю его из машины. Теперь надо как-то дотащить тело до леса, но сначала нужно прочитать, кто это вообще. Документы у него в кармане, заодно и пульс проконтролирую. А… не проконтролирую, он себе шею свернул.
— Что тут, парень? — интересуется дядька Михайло.
— Три трупа, — коротко отвечаю я, изучая обнаруженные бумаги.
По-немецки я, может, и плохо, но вот слово «Абвер» говорит само за себя. Коллега, значит. И вот это очень плохо, потому что военная разведка вкупе с высоким званием — это очень-очень плохо.
— Дядька Михайло, — обращаюсь я к партизану, — хватай портфель и быстро бежим отсюда. За этого нас будут ловить очень активно.
— А кто это? — не понимает наш то ли товарищ, то ли конвоир.
— Разведка военная, абвер, — отвечаю я ему и машу рукой Варе. — Бежим скорее.
— Это точно, — отвечает мне дядька Михайло. — Второй раз с тобой, и опять бегать.
— Кисмет, — рефлекторно реагирую я, на что Варенька улыбается.
Я забираю у нее винтовку, после чего мы начинаем движение. Слава богу, фриц сдох и тащить его не надо, но вот его портфель… портфель у него штука важная, поэтому очень быстро бежим. Замечаю, кстати, что дядька Михайло устает, потому начинаю его переводить на бег по привычному методу. Были бы десантом — пели бы задорную песенку Винни-Пуха, а так надо бежать молча.
— Шагом, — командую я, переходя на шаг. — Дышим, восстанавливаем дыхание, не останавливаемся.
— Поняла, — кивает Варенька.
Побледнела она или кажется мне это? Но выхода в любом случае нет, нужно шевелиться очень быстро, иначе нас убьют и ребят, кстати, тоже, потому что за своего фрицы будут мстить любой ценой. Настолько я помню стандарты заклятых друзей, нам кто-то вроде майора попался, а это звание очень высокое. Несмотря на то, что машину я заминировал, бежать надо, и бежать быстро.
К базе мы подбегаем уже полудохлые, но вариантов нет, поэтому несемся к штабной землянке. Я только надеюсь на то, что у партизан рация есть. Что за документы у фрица — мне неизвестно, но вряд ли целый майор или кто повыше будет таскать бумаги местного значения. Значит, это что-то важное…
— Что у вас? — становится серьезным товарищ Андрей.
— Бу-бу… — пытается доложить дядька Михайло.
— Абвер, — лаконично говорю я, выкладывая на стол бумаги офицера. — Портфель.
— Ну-ка, покажи, — тянется к портфелю наш командир.
Я еще раз напоминаю себе, что вокруг нас «кино и немцы», потому стрелять не надо и сильно удивляться тоже. Я только обнимаю Вареньку, давая ей возможность расслабиться, потому что дышит моя девочка заполошно, а дядька Михайло, отдышавшись, докладывает. И получается по его докладу, что мы с Варей герои, чуть ли не былинные богатыри, одной левой такого матерого зверя завалившие. То есть сказки продолжаются.
А вот дальше происходит то, чего я совсем не ожидаю, несмотря на то что слышал о таких случаях. Бывали случаи на фронте, да и у партизан. Но вот чтобы так, с ходу, без проверки, а только по одному докладу? Да быть такого не может! У медалей тоже есть статут, но вот когда мне и Вареньке цепляют новенькие награды, при нас заполняя удостоверения, я удивляюсь чуть ли не до смены формы тела. Да и сами награды — «За боевые заслуги» ей и «Отвагу» мне. Нет, ничего не скажу, случалось такое, но чтобы вот так, с ходу? Да еще и детям? Охр… В общем, очень удивительно, очень. Так просто не бывает, насколько я знаю, да еще и «отважная» медаль, очень на фронте ценившаяся… Так и хочется воскликнуть: «Не верю!», но нас не спрашивают, а отправляют отдохнуть.
— Ничего ж себе, — только и выдавливает удивленная Варенька.
Еще бы, родная… такого просто не может быть. В действующей армии бывало, я читал, но у партизан — только если командир и отряд из НКВД, но с этой версией не клеится все остальное. То есть: «Рабинович, или наденьте трусы, или снимите крестик», как говорит нам старый анекдот. В общем, невозможность на невозможности.
Впрочем, пожав плечами, я отправляюсь к тете Любе — пожрать раздобыть, а то стресс… Но приступить к еде не успеваю: к нам подходит комиссар.
— Вы сегодня улетаете на Большую Землю, — безапелляционно заявляет он.
— Есть, понял, — рефлекторно отвечаю я, хотя спросить хочется, но, во-первых, мне не ответят, а во-вторых, и так понятно.
Видимо, документы оказались действительно очень важными, потому что самолет за ними и почему-то за нами присылают ночью. При этом большая часть отряда куда-то уходит, хотя понятно куда — подальше отсюда. Почему-то не сильно хочется улетать, потому что с ходу разобраться во всех подковерных играх сложно, а нам точно придется, просто по закону жанра. Тем не менее приказ есть приказ, потому Варенька с верной винтовкой, да я с автоматом лезем глубокой ночью в холодное нутро самолета, получив на руки запечатанный конверт с документами.
Самолет раскрутил винты, взлетая. Ночной полет полон опасностей: нас могут сбить, расстрелять в воздухе, в том числе и свои, но, учитывая киношность всех обстоятельств, я верю, что пронесет. Мы летим в темноте, долго летим, но в какой-то момент внизу становится заметен праздник жизни, полный иллюминации.
— Что это? — интересуется Варенька, приникая ближе ко мне.
— Линия фронта, — отвечаю я, фиксируя появление летных соседей.
К нашему транспортнику присоединяются краснозвездные истребители, защищая нас, кажется, даже от своих. В общем-то, имеет смысл, так что это как раз неудивительно. Надеюсь только, на аэродроме нас не пристрелят от избытка усердия. С другой стороны, мы окажемся в России, так что забрать нас будет можно. Вот и посмотрим.