Бал у нас выпускной впереди, во всех школах одновременно, поэтому я и готовлюсь, ну а пока настраиваюсь, посматриваю на камень вызова, но он молчит. Это неспроста, и с чем связано, я не понимаю. Мы ведь уже приступили, получается, к работе? А где, спрашивается? В этот самый момент переговорное блюдце гудит. Вызывают нас, значит.
Бросившись к блюдцу и запустив яблочко, отвечаю на вызов, ожидая уже что-нибудь эдакое, потому что скучновато, конечно. Хотя подготовка к балу совсем нескучная, но хочется уже и настоящего дела, просто до слез иногда, а дела нет: или не зовут, или просто нет для нас вызовов.
— Тридцать третья, — звучит из блюдца. — Давайте в больницу.
— Тридцать третья приняли, — привычно отвечаю я и оглядываюсь в поисках Сережи. Улыбающийся жених обнаруживается за моей спиной.
— Ну, поехали, — предлагает он, надевая на плечо ремень укладки.
— Ага, — радостно соглашаюсь я.
Наша карета ждет внизу, я спешу к ней, за мной и Сережа. Хочется, конечно, чтобы была именно работа, но сильно вряд ли, нас фактически на подстанцию вызвали, потому что «к больнице». Ну сейчас узнаем, конечно, в чем дело…
— Залезай, — непонятно как оказавшийся впереди жених затаскивает меня в карету, немедленно начинающую движение.
Я прижимаюсь спиной к Сереже и задумываюсь. Положа руку на сердце, применения именно скорой особо и нет, разве что всякие неожиданности и сюрпризики, помимо транспортировки в больницу. Вирусов в Тридевятом не водится, я специально узнавала. Не «неизвестно», а «не водится», стрептококки, стафилококки, да даже гонококки — и те отсутствуют. Ни тебе ревматизма, ни еще чего подобного. Любые проблемы лечатся буквально за неделю, то есть такой активной работы, как раньше, у нас никогда не будет, потому что максимум переломы и проблемы башни.
Карета останавливается во дворе больницы среди такой же расцветки, как она, карет. Это, получается, у нас официальное открытие, что ли? Или закрытие, так как никому не нужное? Сейчас узнаем… Почему у меня мысли о том, что скорую могут признать никому не нужной, я понимаю: не зовут совсем, вызовов нет, а от этого мысли разные появляются.
— Здравствуйте, Евлампий, — улыбаюсь я цареву лекарю.
— Здравствуйте, лекари, — кивает он нам обоим в ответ. — Ну что, выучились? Принимайте тогда службу.
— Что значит «принимайте»? — удивляюсь я.
— Это ваше детище, — объясняет мне Евлампий. — Люди выучены, кареты готовы, обереги работают, значит — все готово. А вы теперь будете этим всем руководить.
Вот это он нас ошарашил! Такого я точно не ожидала, и Сережа, по-моему, тоже. А нас ведут знакомиться с людьми. Семь бригад на все царство, диспетчерская служба, готовая работать с нами больница — все есть, все готово. Ну фельдшеры бригад нам все знакомы — мы с Сережей лекции им читали, — диспетчеры тоже. Большая — во всю стену — карта царства и тысячи оберегов, светящихся ровным зеленым светом. На самом деле, проделана огромная работа, в которой участвовали и мы, но получается теперь, что нам этим всем руководить, а мне просто страшно.
— А отчитываемся мы перед вами? — интересуюсь я.
— Отчитываетесь вы перед своей совестью, — серьезно отвечает Евлампий, опять заставив задуматься.
— Сколько времени понадобится, чтобы отсюда попасть вот в эту точку? — интересуется Сергей, ткнув пальцем в карту.
— Часа четыре, — прикидывает царев лекарь.
— Значит, нужно направить дежурные экипажи, — любимый берет палочку-стило и разделяет карту на семь секторов. — И по экипажу в каждый сектор, пусть там скучают.
— Вряд ли сильно скучать будут, — хмыкает Евлампий. — Хоть и нечасто, но вызовы случаются.
Вот тут и начинается обсуждение штатного расписания. Царев лекарь выдает мне, наверное, чтобы не скучала, статистику по вызовам за полгода. Я вчитываюсь в бумаги, сразу же понимая, что основные вызовы были в школу Ведовства, то есть в нашу. За полгода было три вызова, и все три можно было решить на месте, что и было сделано. Психологические и некоторые физические проблемы решались одним отваром, и все. Единственный действительно серьезный вызов был, когда Аленка остановилась, но мы это решили. А больше ни-че-го.
— А у взрослых? — прерываю я Евлампия.
— А у взрослых одна «Черная Хворь», которую легко излечили, потому что оберег подал сигнал, и все, — отвечает он.
— А что это за «Черная Хворь»? — интересуюсь я, потому что уже слышала о ней от мамы.
— Болезнь, от которой гниет нутро, — объясняет мне царев лекарь. — Мужчины часто игнорируют начало этого и обращаются к лекарям, когда уже поздно. Но обереги теперь спасают жизни. Учитывая, что придумка эта ваша, то низкий вам поклон от всего царства.
Смутил он меня, даже не знаю, что ответить. Но суть мне понятна: обереги и профилактика решили все проблемы, которые раньше были. От болезней умирать стали реже, а от старости лечить не умеет никто. Вообще никто не умеет, поэтому людям стало жить привольнее, ну а от переломов никто не застрахован.
— Получается, все мы создали эффективную систему именно сохранения здоровья… — резюмирует Сережа. — Особо учитывая, что заразы всякой бактериально-вирусной в Тридевятом просто нет, хотя как это технически возможно, я не представляю.
— Ну сказка же, — улыбаюсь я. — А сказка должна быть волшебной.
— Согласен, — кивает мой жених, обнимая меня. — Тогда пошли делать штатное расписание, разгонять народ по зонам, а потом почивать на лаврах, пока диспетчеры трудятся.
— То есть спят, — хихикаю я. — У нас бал скоро, кстати, а пото-о-ом!
— Да, — соглашается со мной любимый. — Уж замуж невтерпеж, так что потом у нас большой праздник.
Ну, понятно, какой праздник — свадьба у нас, конечно же, на радость мамочке. Потому что где семья, там и дети, а как без них-то? Мамочка вот уже ждет внуков, а мы с Сережей думаем о тихом семейном торжестве. Хотя, зная подругу, ну, которая царевна, не видать мне тихого торжества как своих ушей. Она на нас потренируется, потому что года через два ей то же самое предстоит… Ну у нее размах побольше будет, царевна как-никак. Я, правда, пыталась Милалику уговорить, но куда там! Царевна же! Видит цель и не видит препятствий…
Ну а пока нужно готовиться к Большому Выпускному Балу и налаживать работу службы скорой колдолекарской помощи с надеждой на то, что и нам хоть что-нибудь оставят уважаемые коллеги.
Подготовка к балу идет полным ходом, а мне просто скучно. Вот скучно, и все, и Варе тоже, хотя она не признается. Хочется дела, а дела у нас нет, здоровенькие все, ну а то, что получается, так другие бригады решают и нас не трогают. Если так дело дальше пойдет, предложу Яге ввести в школе уроки фельдшерской подготовки, хоть детей учить будем, все не так скучно.
— Слушай, а давай, действительно, — отвлекаю я невесту от примерки, — предложим Яге фельдшерскую, а то и лекарскую подготовку ввести, детей учить будем, а?
— Какая хорошая мысль! — сразу же оценивает она. — Обязательно надо предложить!
— Что дети, скучно вам? — хихикает мама наша. Все понимающая наша мама.
— Хоть на луну вой, — соглашаюсь я, и тогда она протягивает мне бумагу.
А бумага-то от Яги. И в ней приглашение завтра в школу явиться для разговора об уроках по колдолекарским специальностям. Это так созвучно моим мыслям, что я просто замираю, не находя слов. А вот Варенька моя все понимает с ходу, бросаясь к маме.
— Спасибо-спасибо-спасибо, — благодарит она, обнимая нашего самого дорогого человека. — А что Любава?
— А Любава наша в учительницы идет, — улыбается мама. — Замуж она пока не хочет, хотя Родомир хоть сейчас готов.
Родомир — это мальчик сестренки нашей. Я ему, помнится, рассказывал этапы операции смены пола, он очень впечатлился, поклявшись, что никогда и ни за что не обидит нашу Любавушку. Выросли мы, взрослыми совсем стали, только мамочка наша не меняется, потому что мы за этим следим очень тщательно. Сильно мы ее любим, поэтому и следим. Ну и она стариться пока не собирается, благо это немного и от нее самой зависит.
Но вот то, что она сделала… Это просто чудо, потому что подумала же о том, что мы от безделья маемся, к чему совершенно непривычны. Да, Евлампий с нашими идеями и с нашей помощью отладил систему здравоохранения царства так, что нам теперь и заняться нечем, но разве не это стремление любой такой системы? В идеале, конечно, потому что в реальности… Не будем о грустном.
— Вот и хорошо, — киваю я, думая о том, что укладка тогда сможет в школе жить, а в карете и так своя есть, так что таскать с собой кучу всего будет просто не нужно.
Сейчас-то хоть будущее обрисовывается — спокойное, без работы на износ, без этого ежедневного подвига, отчего даже немного грустно, но это, на самом деле, хорошо, когда никого спасать не надо. Есть болезни, которые при переходе не лечатся: аллергии всякие, легочные некоторые, ну и сердечные — от аритмий до такоцубо. Хотя последнего уже почти и не бывает, у Аленки просто воображение хорошее.
Миры, через которые дети сюда попадают, уже не стремятся их сломать, скорее наоборот, но всякое может быть — от инквизиции до съеденной, бывает и такое. Но тут лекари без нас справились, а теперь подобные случаи станут отдавать нам. Хоть что-то будет хорошо, а не бардак какой.
Зачем-то залезаю в шкаф, доставая наши ничуть не изменившиеся со временем пилотки. Отчего-то хочется положить в укладку, поэтому я, пожав плечами, укладываю их в карман для вещей. Откуда у меня такое желание, не понимаю, но это может быть и предчувствием, а «чуйка» в сказочной стране, считай, приказ, потому лучше всего подчиниться. Варенька, кстати, о чем-то с мамой разговаривает, пока я совершаю не самые понятные движения. И вот в этот самый момент гудит блюдце. Рванувшись к нему, я падаю с дивана, поэтому первой успевает Варенька.
— Тридцать третья! — голос не принадлежит диспетчеру, это кто-то из школы. — Ребята! Вы очень нужны в школе!
— Что случилось? — сразу же интересуется Варя, пока я собираю себя с пола и хватаю укладку в полной готовности.
— Тут новенькая… — я наконец узнаю голос — это Лада Мирославовна, она встречает новеньких. Интересно, что ее так напугало? — Не хочет в комнату идти, плачет так страшно… Ребятки, помогите!
— Сейчас будем! — подтверждает получение сигнала любимая.
Мы выскакиваем из дома, запрыгивая в карету. Мгновение спустя на крыше будто оживает Горыныч. Рев какой-то очень отчаянный — или мне это только кажется? Но карета несется на пределе своих возможностей, потому что я нажал на камень максимальной скорости. Мы буквально летим в школу, где сейчас очень нужны именно мы с Варей.
— Сережа, — обращается она ко мне, — пилотку давай! Не зря же ты ее взял?
А, действительно…. Но тогда ребенок, получается, из той войны? И переходный мир ее ничуть не успокоил… Это не очень хорошо, ибо значит, что мы можем столкнуться с большими неожиданностями. Много чего враг творил на нашей земле, много… Карета несется, а я надеваю пилотку так, чтобы красная звезда была видна. Если я прав, это ребенка успокоит, а если нет, то хуже точно не будет.
Карета тормозит, аж хрустнув рессорами. Мы с Варей выскакиваем из нее и бежим что есть мочи, ведь, возможно, дорога каждая секунда. Кто знает, в каком состоянии ребенок и что она подумала, увидев дверь в комнату, которую я, помнится, гранатой проверить хотел.
Плач мы слышим издали, при этом я чувствую, что мои волосы сейчас встанут дыбом: маленький ребенок, слишком маленький. Мы пробегаем сквозь комнату, не обращая внимания ни на что, выскакивая прямо перед Ладой Мирославовной, отчего та вздрагивает. А у ее ног, намертво в них вцепившись, плачет ребенок лет пяти. Вот это уже плохо, потому что, получается, когда она погибла, ей столько и было.
Сначала малышка сжимается, а потом видит наши пилотки, и плач моментально как отрезает. Вот только смотрит она на нас как на чудо. Как на самое волшебное чудо в своей жизни, отчего я уже хочу взять ее на руки, но Варенька успевает первой.
— Маленькая, — ласково говорит она. — Ну чего ты испугалась?
— Га-га-газовка… — почти шепчет ребенок, и я понимаю, откуда она.
От этого понимания мне очень больно, просто невозможно объяснить, как больно становится в груди, потому что совсем малышку в той, самой первой жизни убили звери. Неизвестно, нашего мира или другого какого-нибудь, но переходный мир ее точно успокоить не мог. Малышке нужны «наши». И тепло. А еще я понимаю, что у мамы будет еще одна доченька, потому что этого ребенка, кроме нас, не поймет никто.
— Ну что ты, маленькая, — Варенька моя очень ласкова, она все-все у меня понимает, ведь она знает, что такое эсэс. — Это не газовка, это просто вход, мы тебя так ждали, так ждали, просто глаза все проглядели, тебя ожидаючи!
— А я же умерла… — непонимающе смотрит на нее девочка. — Мы все умерли, — речь ее характерно нечеткая, но нам и так все понятно.
— Что ты, — улыбается ей моя любимая. — Ты просто в волшебную страну ушла, понимаешь? Теперь будет много хлеба, молочка и масла… А мы сейчас к маме пойдем, хочешь?
— Очень… — шепчет доверчиво прижавшийся к ней ребенок.
— Лада Мирославовна, мы ее забираем домой, — информирую я учительницу. — Для школы она маленькая еще, вот подрастет, тогда…
— Забирайте, дети, — кивает нам уже все понявшая плачущая Лада Мирославовна.
Мы проходим комнату идентификации насквозь. Нечего тут идентифицировать, она наша, и все. Спускаемся по лестнице, когда я кое-что вспоминаю.
— Батюшка-домовой, — обращаюсь я к ближайшему углу, — дай, пожалуйста, нам кусочек хлебушка — ребенка покормить.
— Держи, лекарь, — слышу я кряхтенье школьного домового. — Будь здрав.
Я благодарю его, аккуратно беря в руки действительно маленький кусочек хлеба, но наша новая сестренка его хватает, как будто отобрать хотят, а Варя ее тихо инструктирует не съедать все сразу. Мы едем домой, а я думаю о чудовищном оскале той войны. Малышка была уверена, что та самая комната — это газовая камера, и пыталась уговорить учительницу пожалеть ее, не похожа, знать, Лада Мирославовна на эсэс.
Так мы и приезжаем домой…