Вспоминается: «Нельзя совать кошку в микроволновку». Мамочка нам рассказывает, что не надо делать, слава Асклепию, микроволновок тут нет, а тот факт, что из отхожего места пить нельзя, до нас не доводят, но вот все остальное… Мы с Сережей легко входим в резонанс, и это надо учитывать. Резонанс означает, что если мы вдвоем колдуем, то результат усиливается в несколько раз, потому что истинная любовь. Не просто название, получается, а влияющее на все что угодно состояние.
Под мамины лекции, изучение книг с колдовскими подходами к лечению и заданиями от Яги проходит эта неделя. Теперь я намного лучше понимаю инструменты, нам с Сережей доставшиеся: и колдовство, и ведовство. Есть еще снадобья, то есть фармацевтика, ну и чистописание — бич любого врача. И это еще не все предметы…
Что мне нравится: опасности что колдовства, что ведовства очень четко прописаны. Мир сам себя защищает, поэтому описанное во многих книгах нашего мира «черное колдовство» просто невозможно: «око за око» работает на все сто процентов. Поэтому нам и ошибаться нельзя, потому что именно «око за око». При этом, правда, вопрос: как самозванцы-то лечили?
— Мамочка, а как самозванцы лечили, если ошибаться нельзя? — интересуюсь я у мамы, прочитав о принципах воздаяния.
— Они не лечили колдовством, доченька, — улыбается наша мама. — Больше советовали, а если что и делали, то точно не колдовством.
— То есть, если мы интубируем кого не надо было, воздаяния за это не будет, — быстро делает вывод задумчивый Сережа.
— Мы так не умеем, — возражаю я ему.
— Не умеем, — соглашается любимый. — Но важен принцип.
Принцип действительно важен, тут он прав. Значит, при лечении колдовством надо будет перепроверяться — а работает ли это на снадобьях? С одной стороны, хорошо, что умышленное нанесение вреда именно колдовством невозможно, но кроме колдовства есть много других возможностей, те же пресловутые препараты-наперстянки, так что, прежде чем работать, надо очень хорошо понимать возможные последствия.
— Малодушные мысли давим? — интересуется обнимающий меня любимый.
— Ага, — киваю я. — Страшно…
— Ошибиться всегда страшно, — напоминает он мне, поглаживая по голове. — Поэтому, пока колдовство хорошо не изучим, работаем своими методами.
— То-о-очно! — улыбаюсь я.
Не помогать, не спасать мы просто не умеем, потому что педиатр — это диагноз, так наш профессор говорил, а вот пугаться не надо. Реакция, на самом деле, детская у меня: испугали последствия — бросить все и спрятаться. Я сама так не смогу, но вот детскость моей реакции… Хм… Ну-ка, педиатр, думай!
— Сережа, у меня реакции детские, значит, гормоны работают все-таки, — сообщаю я жениху.
— Работают, куда они денутся, — хмыкает он. — И мозг у нас не самый взрослый, поэтому не надо нервничать.
— Что случилось, дети? — интересуется с любопытством слушающая нас мамочка.
— Ну я испугалась последствий, — объясняю я. — А это детская реакция, потому что нам и так ошибаться нельзя было…
— Так вы и есть дети, — недоумевает она. — Не надо этому сопротивляться.
Совсем недавно Сережа ведь читал лекцию своему тезке о том, что и как происходит в детском организме, а я теперь, видимо, решила и сама по тем же граблям пройтись. Не смешно совсем, на самом деле, потому что я совсем не взрослая тетя даже в голове, получается. Ну это и правильно, на самом деле…
— Сережа, пошли поиграем, — предлагаю я любимому, отчего он начинает улыбаться.
Во дворе у нас вполне так детская площадка обустроена, и качели есть, куда я забираюсь вместе с Сережей. Вполне такие привычные «лодочки» начинают раскачиваться, а я… Я вдруг чувствую совершенно детский восторг. Радость полета, ветер в лицо, солнышко, бьющее в глаза… Дожди здесь бывают, но сегодня очень солнечно, и я чувствую себя счастливой просто так. Я весело смеюсь, улыбается и Сережа…
Я ребенок, куда ни глянь, я все равно просто девчонка двенадцати лет, которой нужно играть, кататься на качелях, кушать вкусности и ощущать себя любимой. Все это у меня уже есть, потому что любят нас с Сережей как родных или даже сильнее. Любава вообще не отходит, очень ей нравится нас обнимать. И мне это очень нравится, потому что сенсорный голод прошлой жизни даром не прошел.
Поэтому мы с Сережей откладываем книги и просто радуемся жизни оставшиеся пару дней. Главное, когда лежим на травке, не пытаться делать обмен с землей, потому что, получается, я ведунья неслабая, видимо, за счет Сережи, так как мы единое целое. Вот что еще необычно — наша способность подсознательного страха у окружающих не вызывает, и это очень радостно, просто очень.
— Интересно, — я задумываюсь. — А ведь ведовством и лечить можно…
— Можно, наверное, — кивает Сережа, когда мы отдыхаем в теньке. — Только это все равно Ягу спрашивать.
— Это-то понятно… — соглашаюсь я с ним. — Надо будет посмотреть… Все-таки при наших проблемах должно работать…
— С усталостью, — заканчивает за меня он. — Но сейчас поскакали играть и веселиться!
Приходится вставать для того, чтобы через минуту забыть об усталости, принимаясь гоняться за женихом. Я отпускаю свои мысли, погружаясь в детскость, и нравится мне это просто до визга. Очень нравится мне именно прыгать, бегать, качаться на качелях… А вот на дерево я не полезу, потому что я в платье, зацепиться проще простого, а потом висеть — ну его. Сережа же легко залезает, чтобы кинуть в меня яблоком, сорванным с ветки. Вкусное, между прочим, сладкое, с легкой такой кислинкой, все, как я люблю.
Так и проходят наши дни… Пожалуй, именно эта неделя дала нам больше отдыха, чем предыдущие две, поэтому, наверное, в школу мы пойдем с радостью и уже знающие, что можно, а чего делать не надо. Строго говоря, с этой техники безопасности начинать надо было, а не давать испытать на своем опыте.
Кстати, о роли Милалики в происходящем нам Евлампий рассказывает. Если бы не царевна, я бы не выжила. Мы бы с Сережей погибли в этой школе, потому что вряд ли выстояли против колдунов, а Марья умела привести к покорности. Но с царевной не вышло у нее, раскрутила она этот детектив. Так что Милалика, получается, нам с Сережей жизнь спасла. Надо будет ей при случае спасибо за это сказать…
Неделя отдыха закончилась, и вот мы опять в школе. Нам очень сильно обрадовались девчонки, как будто на год исчезали. И Аня, и Таня, и даже Аленка, кажется, расцвели даже за прошедшее время. Видимо, практические занятия сказываются, потому что другого объяснения у нас нет. Сегодня у нас снадобья первым уроком, и я подсознательно ожидаю фармакологию с химией наперевес, но преподают нам их совсем иначе.
— Зовут меня Алексия, я знахарка, — представляется нам учительница, ничего не сказав по поводу нашего с Варей появления. — Вы лекари, так что эту науку знать должны.
— А воздаяние за ошибку бывает? — с ходу интересуюсь я.
— Очень правильный вопрос, — кивает Алексия.
И она начинает рассказывать нам, за что воздаяние в Тридевятом бывает, а за что нет. Если кратко — нам ошибаться нельзя, потому что мы лекари. А вот той же Аленке можно, но тут уже людские законы могут работать, а судя по дернувшейся руке, девочка этого уже наелась, так что все после моего вопроса слушают вдвойне внимательно.
— Снадобья бывают… — классификация снадобий в чем-то приводится к медикаментам. От мазей до микстур.
Классификацию знать надо, тем более что снадобья по степени опасности делятся на четыре группы, а по силе — на пять. При этом никто не ожидает, что мы все будем делать своими руками, но приготовить мазь от боли или микстуру от кашля должен уметь каждый. С этим я, кстати, согласен, не за каждой мелочью же в аптеку бегать.
— Сегодня мы рассмотрим так называемые притирки, — продолжает Алексия. — Как следует из названия, они предназначены для близкого соприкосновения с кожей.
— Мази и компрессы, — переводит на привычный нам язык Варенька, заставляя знахарку улыбнуться.
В Тридевятом нет ненужных профессий. То, что у нас называется фармацевтом, здесь — знахари. При этом право на лечение они имеют. Гинекология и акушерство перекрыто повитухами, при этом они очень серьезные специалисты, а не как в прошлом нашего мира. В общем, хорошо, что не полезли сразу все менять, таких дров наломали бы… Милалика тоже умная девочка оказалась, не стала трогать то, что работает.
После снадобий топаем на урок астрономии. Почему-то он у нас единственный, больше в расписании такого урока нет. Это несколько смущает, потому что теоретической подготовки нет, просто урок «строение неба», и все. Что бы это значило, я не понимаю, поэтому с интересом жду, что будет.
Проводит урок Яга лично. Она загоняет нас всех в свою ступу. Как ни смешно, а внутри ступа гораздо больше, чем снаружи, поэтому весь класс с удобством рассаживается на маленьких скамеечках. Для Вареньки скамеечка — это я, поэтому ей комфортно. Девочки делятся промеж собой мыслями на тему того, что именно у нас будет, любимая же просто закрывает глаза, отдыхая.
— Вы все пришли сюда из разных миров, — произносит Яга. — Они устроены неодинаково, но почти везде ваш мир — один из многих. С Тридевятым дело обстоит совсем иначе, и чтобы убедиться в этом, мы поднимемся к самому небосводу.
— Охренеть, — комментирует Варенька, не открывая глаз.
Я с этим утверждением согласен. В небольшое окошко в борту ступы видно: мы действительно поднимаемся, причем вертикально вверх. Уменьшается школа, за ней и вся столица, не такая уж и маленькая, но горизонт не закругляется. Именно это наводит на интересные мысли — отсутствие скругления горизонта, когда высота уже навскидку километров семь. Так просто не бывает!
— Ты посмотри только, — отрываю я Вареньку от отдыха. — Мы уже хорошенько поднялись, но проблемы с дыханием нет, как и холода особого. А должно минус пятьдесят быть.
— Ну что ты хочешь, — пожимает она плечами, — сказка же.
Тут она права, сказка же… Мы летим в ступе бабы Яги, двигаясь вверх, без дураков, кстати, при этом нет арктического холода, хотя отсюда я вижу даже едва заметную стену весеннего сектора. Нет и затруднения дыхания, ну и горизонт как был прямым, так и остается. В общем-то, когда сказки придумывались, то Земля плоской считалась, а это значит, что небо у нас твердое… Может такое быть? Вполне, по-моему, может, так что… ракеты сразу отменяются, потому что порох здесь, во-первых, отсутствует, а во-вторых, не работает. Самолеты тоже бессмысленны, потому что рейсовые перелеты ковры осуществляют, да и мало их…
— Вот теперь каждый из вас поднимется и потрогает, — информирует нас Яга, показав на небольшую лесенку.
Девочки начинают подниматься, охать и ахать, а я думаю, как мне с Варей-то, ей необходим тактильный контакт, как и мне. Я внимательно смотрю на директора, она кивает, и лесенка становится вдвое шире, позволяя нам с Варей подняться одновременно.
Ну что сказать… Дух захватывает, но при этом небо ощущается телеэкраном, как на старых телевизорах. Теплое стекло, внутри которого видна голубизна неба и сияющее солнце. Потрогав стекло, понимаю: небо у нас твердое. А звезды, скорее всего, проецируются? Скорей нет, чем да, надо будет как-нибудь ночью попробовать подняться.
— А звездочки тоже картинки? — интересуется Аленка, по-моему.
— Нет, звезды можно потрогать, — улыбается Яга. — Недавно один умник отколупал для любимой Полярную звезду. Ничего, выросла на место.
— Действительно сказка, — кивает Варя. — Звезду на память я у тебя просить не буду, — информирует она меня. — Луну кромсать тоже не надо.
Я хихикаю от этого утверждения, ощущая себя как-то легко и свободно, даже несмотря на факт небесной тверди. Значит, и сама планета у нас получается диском, со всех сторон накрытым этим самым небом. Интересно, как это с точки зрения физики выглядит? Совершенно непонятно, на самом деле, остается только принять как есть.
— Хорошо, что мы не физики, — делюсь с Варей этой мыслью, отчего она смеется.
— Ученые не бывают ведунами, — тихо произносит Яга. — Поэтому их в Тридевятое притянуть не может, а немцев не жалко.
Немцами на Руси издревле иностранцев звали, это-то я помню, потому просто киваю. Действительно, не жалко, нам-то чего от этих немцев? У нас свой мир, своя страна, где нам обоим вполне комфортно. Врагов нет, особых приключений тоже — учись да играй всех забот. Мне это нравится, пока я дите, ну а как подрасту, дело-то у нас уже все равно есть, и никуда оно не денется. Милалика реформирует все вокруг, мастера заняты оберегами, а мы… а мы учимся, чтобы не нашалить случайно. И это правильно.