— Проклятья бывают: самопричиненными, случайными, целевыми, площадными… — голос Мефодия Игоревича усыпляет, несмотря на то что говорит он важные вещи. — Вот сейчас нам Аленушка расскажет о самопричиненных проклятьях.
— Ну я не знала же! — поднимается худенькая девочка с большими грустными синими глазами. — Мама говорила о том, что я родилась, чтобы им жить мешать, вот я и подумала — лучше бы меня не было… — она падает обратно в объятия похожей на нее девочки.
— Аленушка не была родной дочерью, — произносит учитель. — Ее опекунам нравились слезы ребенка, украденного ими же из родной семьи. Но именно так девочка наша наложила на себя проклятье, которое не было снято при поступлении.
— Люди иногда такие звери, — вздыхаю я, потому что мне ли не знать.
Мы в школе, каникулы кончились, вот и оказываемся мы снова за партой. Учиться не хочется просто до слез, даже и не знаю, что со мной такое. Сережа посматривает на меня задумчиво, а я желаю только спать. Спать, спать и спать, хотя вроде спала достаточно. Непонятное что-то. Может быть, просто настроение такое да память детская играет, поэтому надо сосредотачиваться.
Спустя две недели каникул все девочки улыбчивые, посвежевшие, радостные. Больше нет страха в глазах, не иначе чудо какое-то случилось. Общаются активно, знакомятся, совсем не боятся, просто совершенно. По-моему, это очень хорошо, но то чувство, которое Сережа называет «чуйка», подсказывает, что сюрпризы будут. Ну, укладка у нас с собой, мы ко всему, в общем-то, готовы, так что можно быть спокойной и сосредоточиться, наконец, на теме урока!
— Определение проклятий производится вот таким жестом, — демонстрирует учитель. — Ну-ка, все повторили этот жест!
Это интересно, я воспроизвожу жест, естественно, ничего не зафиксировав, а Мефодий Игоревич кивает, затем что-то сделав с манекеном, стоящим в углу. Жесты его рук плавные, правда, у меня создается ощущение, что это показуха, он может и без этого обойтись.
— Ну-ка, теперь попробуйте определить, проклят ли этот манекен и как именно, — произносит Мефодий Игоревич.
Я машу руками, фиксируя желто-синее свечение. Таблица цветокодировки лежит передо мной, так что определить, с чем имею дело, получается довольно легко. Учитель, получается, наложил сглаз обыкновенный, который специально лечить можно, но он сам спадет часа через два. Логику я теперь понимаю, приобретя таким образом новый инструмент. Интересно, нашего учителя специально попросили о проклятиях с нами заговорить или же это обычная практика?
Урок заканчивается, а я все думаю о том, насколько просто определяются проклятья. Значит, две недели назад до учениц просто никому не было дела? Альтернативно можно предположить просто феерический бардак, во что я, кстати, верю. Насколько я помню, бардак действительно был очень серьезным, значит, возможно, все дело было именно в этом.
Кстати, информация о том, что проклятье человек может наложить на себя самого по той или иной причине, — драгоценная информация. Надо ее учитывать в дальнейшем. Я даже проснулась от этого! Значит, в процедуру первичного осмотра надо включать контроль на проклятья. Я беру лист бумаги и записываю. Сережа заглядывает в то, что я пишу, а потом молча сует мне под нос вполне современного вида блокнот, в котором прописан уже измененный алгоритм. Сначала я реагирую обидой, потому что никому не надо, что я записала, а потом благодарность: любимый обо мне подумал!
— Что-то с тобой странное, — задумчиво произносит жених, поглаживая меня по волосам. — Ладно, пойдем на следующий урок.
— Пойдем, — киваю я, затем отвечая на его замечание: — Сонливость странная, что после отдыха вообще непонятно.
— Вот и мне непонятно, — вздыхает он. — Может быть, что-то девичье, специфическое…
— Потом надо будет книгу почитать, что Евлампий прислал, — повторяю я его вздох. Слабость нарастает, и мне это совсем не нравится, потому что причин этому нет. — Постой-ка.
Я тащу из укладки стетоскоп, чтобы послушать себя, насколько это возможно. Мы стоим в классе возле первой парты, я слушаю, но не слышу ничего особенного. Тем не менее что-то в ритме мне не нравится, но что именно, сформулировать не могу. Где-то я такое уже слышала, даже наблюдала, но вот что это…
— Не понимаю, — качаю я головой. — Что-то не нравится в ритме, но сформулировать не могу. Проклятий нет, так что придраться не к чему…
— Дай послушаю, — предлагает Сережа, я протягиваю ему трубку.
Он слушает, но по его лицу я вижу, что он тоже не понимает, а слабость то усиливается, то пропадает, но стоит ей пропасть — сразу тянет в сон так, что почти сопротивляться невозможно. Я-то могу, но вот причины такого своего состояния не понимаю.
— Нет, — качает головой любимый. — Не понимаю… Есть что-то, но вот что?
— Все потому, Варвара, что ты ведунья, — доносится до нас голос от дверей.
Обернувшись, я разглядываю обновленную Кикимору Александровну. Женщина выглядит помолодевшей, улыбающейся, ее темные волосы красиво ниспадают на плечи, а серые глаза смотрят очень внимательно. Одета она сегодня в темно-зеленое платье свободного кроя, при этом выглядит вполне довольной жизнью.
— Ты ведунья, Варвара, — повторяет учительница. — Прошу всех следовать за мной, — приглашает она.
Я вижу, что девочки в недоумении, но мы идем всей толпой за нею, а Кикимора Александровна рассказывает нам, что для ведуньи очень важно единение с природой. Мало, оказывается, просто гулять, надо еще и проводить специфические действия с деревьями, кустами, да и водой, текущей свободно. Оказавшись на улице, учительница рассказывает нам о каждом растении, которое мы видим, не только зачем оно нужно, но и как почувствовать с ним единение.
— Варвара, обними березку, — просит меня Кикимора Александровна. — Представь, что это твой жених или сестра, почувствуй ее…
Я делаю, что она сказала, представляя, что это Любава, вспоминая ее ласку и желая поделиться своей. И вот в этот самый момент я будто получаю освежающий душ: слабость пропадает, исчезает и сонливость, я будто просыпаюсь, ошарашенно поворачиваясь к нашей учительнице.
— Помогло, да? — улыбается она. — Ведунье нужны силы, а взять их можно только в природе, получая и отдавая. Ну-ка, Аленушка, иди сюда…
Я понимаю: это тоже урок, очень важный урок.
Что Вареньке пришло в голову, когда ей захотелось обняться со мной через березку, — никто не знает. Кикимора Александровна то ли не увидела, то ли посчитала неправильным останавливать, в любом случае ощущения были, как будто рядом взорвалось чего. Меня встряхнуло так, что я чуть в обморок не улетел, а потом вдруг почувствовал все окружающее: лес, школу, людей вокруг. У меня возникло ощущение, что я вижу и чувствую вообще все вокруг.
— Возвращаемся к вопросу мозгов отдельных учителей, — слышу я голос директора, но расцепиться с Варей не могу и по большому счету не хочу.
— При чем здесь мозги? — удивляется Кикимора Александровна. — Ну обнялись дети сквозь дерево, ну он же мальчик!
— Истинная любовь, Кикимора, — вздыхает Яга. — Истинная, понимаешь?
— Усиление… — шепчет учительница.
— Да, усиление, — соглашается с ней директор. — Поэтому учить ведовству их буду я. Эй вы, двое! А ну-ка расцепитесь! Нечего тут чащобу устраивать!
И мы вдруг расцепляемся, причем как-то очень легко. Оглядевшись, я вижу, что парк, в который нас привела Кикимора Александровна, стал чуть ли не вдвое больше, да и деревьев вокруг как-то больше, по-моему. И еще ощущение такое внутри, странное, как будто горы свернуть могу и рентгеном работать на полставки.
— Так, вы оба-два, — произносит Яга, — на основы ведовства больше не ходите, со мной заниматься будете, а то вы мне устроите торжество природы над здравым смыслом. У вас сейчас снадобья, правильно?
— Правильно, — киваю я, прижимая Варю к себе. — Химия-то неизменная, а вот снадобья…
— Ага… Ага… — кивает директор. — Брысь домой! — восклицает она. — А то школу разнесете… И чтобы неделю я вас не видела, пока силы свои в норму не приведете!
Вот это совсем непонятно, но сжалившаяся Яга объясняет: мы практически прокачали себя и окружающую природу, поэтому энергии в нас сейчас много. К колдовству нас допускать можно, а вот ко всему, что с ведовством связано, — нет. Поэтому, так как ей школу в целом жалко, она и отсылает нас домой. А неделя — для верности, потому что кто знает, с какой скоростью у нас слив происходит.
Вот кажется, сказка, колдовство, ведовство, а оказывается, что это науки серьезные, при этом ошибка может дорого стоить. Другие девочки из класса внимательно слушают, делая свои выводы, что заметно по их лицам, ну а нас отправляют домой, силы сливать. Ну, на что угробить много сил, я знаю — нас книги колдолекарские ждут не дождутся, так что чем заняться у нас есть, да и задания Яга обещает голубиной почтой присылать. Надо будет получше разузнать о почтовой службе в Тридевятом, а то как маугли какой — не знаю совершенно ничего.
— Ну, поехали домой, — вздыхает Варенька, явно внутренне радуясь этому факту, а мне интересно, как мама отреагирует.
Насколько я понимаю, нашей вины в произошедшем нет, а Кикимора Александровна или запамятовала, или не знала, что мы истинно любящие, вот и не остановила вовремя. То есть можно классифицировать как несчастный случай. Вот этой версии и будем придерживаться. Хоть карательных мер в отношении нас и обещали не применять, но я просто так привык и отвыкать мне сложно.
Загрузившись в карету, мы уезжаем со школьного двора, а я думаю о том, что, в принципе, получилось не так плохо все, а где-то даже хорошо — нас теперь индивидуально учить будут, что, по-моему, очень даже… Посмотрим, конечно, на то, как учить будут, но я не думаю, что сама Яга учила бы плохо.
— Интересно, мама не рассердится? — совсем по-детски интересуется Варя.
— Думаю, нет, — хмыкаю я. — Надо где-то почитать о технике безопасности, а то действительно по незнанию школу взорвем. Нам за это спасибо точно не скажут.
— Это да, — вздыхает моя любимая, прижавшись ко мне.
Карета спокойно едет по улицам города, освещенного солнцем, я раздумываю о том, что, несмотря на такие накладки, в целом жизнь у нас спокойная пошла, что не может не радовать. Даже очень радует, на самом деле, потому как от нескончаемой эпохи больших перемен я устал даже сильнее, чем думал. Карета останавливается у самого нашего дома, я подхватываю укладку и помогаю Вареньке выйти.
— Что-то вы рано сегодня, — замечает мама, что-то доселе читавшая, сидя у окна.
— Да… у нас авария случилась… — уклончиво отвечает Варенька, погладив цветок в горшке, моментально вымахавший под ее рукой вдвое. — Ой!
— Понятно, что за авария, — улыбается наша мамочка. — Кикимора не уследила и вам теперь силу сливать?
— А откуда ты знаешь? — сильно удивляется любимая.
— Не вы первые, — хихикает мама. — Так что мойте руки и идите есть, скоро и Любава прискачет, у нее сегодня короткий день.
— Ура! — радуется Варенька, сразу же утаскивая меня к рукомойнику.
Я подозреваю, что Яга нашу маму предупредила, а если даже и нет, то ничего страшного в этом нет, потому что восприняли нас нормально, ругать и не думали, значит, все действительно хорошо. Интересно, много еще таких засад на нашем пути? Надо маму спросить, она-то уж точно знает. Может, и расскажет нам, чего ожидать и что делать ни в коем случае нельзя?
На прямой вопрос, заданный за обедом, мама, кстати, улыбается. Очень по-доброму улыбается, кивая в ответ. Значит, расскажет, что уже хорошо, а вот нам нужно прочитать две толстенные книги… Ну, скорочтением я в прошлой жизни владел, Варенька тоже, потому что на скорой иначе никак, так что, наверное, справимся.
— Вы сегодня читаете и на улицу не выходите, — просит нас мамочка, — а то будет у нас город-сад, а не столица. А вот завтра я вам расскажу и покажу, что делать нельзя.
— Ура! — радуется Варенька, подпрыгивая на стуле.
Обед у нас очень вкусный, хоть часть блюд мне незнакомы. Приходится спрашивать, удивляя нашу маму, делающую какие-то свои выводы. Ну так а чего ж… разносолов у нас не было, что детский дом, что училище, что армия… ну вот теперь есть, поэтому изучаем, как что называется.
— Пошли читать! — вытаскивает меня из-за стола моя неугомонная, явно желающая приобщиться к наукам поскорее.
Хотя я понимаю, откуда столько энергии: она, получается, дважды к батарейке приложилась, потому и активная такая, как заяц на батарейках. Мама, правда, говорит, что за день мы излишек хоть частично сольем и будет проще, а пока надо следовать за активной моей.