На самом деле Сережа меня просто напугал, конечно. Никакой хронической усталости у нас нет, хотя в одном он прав — нужно отдохнуть. Тела у нас детские, мозги, в общем-то, тоже, знания и опыт недетские, но сути это не меняет. Химия, творящаяся в организме, от тела зависит, а не от опыта, так что…
Зимы, как ни странно, хочется. Поэтому нас усаживают в карету и везут прямо с утра по секторам. Сектор весны, сектор зимы… Ворота на дороге раскрываются, и хоп — промозглый дождь, а потом, за следующими, снег лежит. Я и не понимала, оказывается, как по снегу-то соскучилась! Две недели отдыха от всего… Я пытаюсь забыть о том, что я взрослая докторша, и вообще…
— Ви-и-и! — визжу я, когда Сережа меня спихивает на санках с горы.
Правда, и тут мне нужно, чтобы он был рядом, просто очень нужно, иначе просто плакается, а зачем нужно, чтобы я плакала? Поэтому в санках мы вдвоем. Вдвоем же дурачимся в снегу, вдвоем делаем снеговика. Отвлекшись от всего вокруг, играем и дурачимся, отчего постепенно отпускает накопленная усталость. Мысли, правда, нет-нет, но возвращаются к пройденному.
Неужели все девочки, попадающие в этот мир, проходят через ту страшную войну? Но они же из разных времен и миров попадают, как тогда? От чего это зависит и кто за это в ответе? Это нужно будет обязательно выяснить, потому что если бы не было так страшно, то не случилось бы и проблем с сердцем. Кстати, о проблемах с сердцем: залповая экстрасистолия — не такоцубо, сама по себе не возникает. Мотив нужен, а вот мотива как раз и нет. Это значит что? Значит, чего-то мы не знаем…
— Опять задумалась, милая? — звучит над ухом голос Сереженьки. — Что тебе покоя не дает?
— Мир войны, родной, — честно отвечаю ему. — Кто решает, каким он должен быть? Почему он нацелен на ломку девочки?
— У дураков мысли сходятся, — хмыкает он, прижимая меня к себе. — Пойдем маму спросим.
— Пойдем, — соглашаюсь я, хотя в том, что мама знает, сильно сомневаюсь.
Любаву, кстати, из ее школы тоже с нами отпустили. Ее учитель сказал, что нет ничего важнее семьи, и отпустил. Причем для сестренки это норма! Действительно, получается, сказка какая-то… Хотя и в наше время такое могло быть, наверное. Мне-то откуда знать…
— Мама, мамочка! — прыгаю я на нашу маму. — Скажи, а вот эти миры, через которые мы детьми сюда попадаем, кто решает, какие они? Почему меня старались сломать, да, наверное, не только меня…
— Понимаешь, доченька, — она обнимает нас с Сережей, а меня еще и на колени к себе сажает.
Ощущения от этого ни с чем не сравнимые. Маму мы находим, сидящую в больших санях. Она о чем-то задумалась, но я ее отвлекаю от дум своим вопросом. Сейчас она грустно улыбается, прижимая меня к себе. Любава подходит поближе, чтобы тоже принять участие в обнимашках.
— Понимаешь, доченька, — повторяет наша мамочка. — Мир Руси изолирован, но всегда есть те, кто желает наложить лапу на самое большое наше богатство — души. У Руси есть враги вовне, вот они и изменили переходные миры так, чтобы было больно и страшно. Ну и чтобы девочки потом были согласны на что угодно.
Я радуюсь тому, что мои волосы не могут встать дыбом. Мама рассказывает о чудовищном замысле по передаче девочек в миры других сказок, чуждых нам, о том, как царевна Милалика до всего докопалась и прекратила это. Слышать это страшно, но радует одно — переходные миры теперь будут добрыми, они будут готовить девочек и мальчиков к сказке, а не…
— Кощей как-то с Милаликой познакомился, — Любава хихикает. — Точнее, с ее женихом, и тот его впечатлил сильно. Потому нечисть наша внешние миры разобрала, и теперь ничего подобного вашему ужасу не будет.
Это меня успокаивает, ибо попадаем мы в переходный мир, пусть и описанный кем-то, детьми, воспринимаем все как дети… Не будь у меня Сережи, я бы в лучшем случае погибла бы, а в худшем — лучше вообще не думать. Меня спас мой любимый, потому что никакой описанный мир на «летучего мыша» рассчитан не был. Особенно, если учитывать, что сделан он был для того, чтобы меня сломать. Значит, больше такого не будет.
— А как Кощея жених-то впечатлил? — интересуется Сережа.
— Ну есть такая поговорка: «Смерть Кощеева в яйце», — хихикает Любава, после чего Сережа хохочет.
Понятно все, на самом деле, как бессмертного впечатлил жених царевны. Есть над чем посмеяться, да. Хорошо, что после этого яркий представитель нечисти не обиделся, а помог. Логика у легендарных, конечно, нелинейная, нам и не понять. Значит, можно успокоиться, потому что все придумавшую Марью уже и казнят. На самом деле, тот факт, что Марья предала, для меня сюрпризом не стал. Было в ней что-то страшное, а Сережа — тот изначально не доверял, недаром же хотел гранатой проверить, кстати!
— Сережа, у нас же гранаты остались! — припоминаю я. — Надо их спрятать, а то кто-то из челяди дернет за колечко, и…
— И будет фарш третьего сорта, — кивает мне жених.
— А что такое фарш третьего сорта? — интересуется Любава.
— Это когда собачатина вместе с будкой, — с улыбкой объясняет Сережа.
Любава сначала ужасается, а потом смеется.
— Мама же говорит, что не будет, потому что челядь никогда к колдовским вещам не прикоснется: им жизнь нравится.
Это меня успокаивает, отчего я хватаю Сережу и уношусь в снегу валяться.
В снежном мире мы будем неделю, а вторую неделю — в «море-окияне», как здесь называется это место. Сережа маме сказал, что нам очень полезно, особенно мне — сердце плаванием укрепить, да и Любаве полезно, конечно, поэтому вскоре мы отправимся плавать в теплом море, играть с дельфинами, которые здесь ничего плохого людям не делают, потому что сказка же.
Настоящая здесь сказка, волшебная, хотя свои злодеи встречаются, как и во всякой сказке, но царевна уже подшаманила, так что только заставить всех жить правильно, разобраться с болячками, какие могут быть, и сотворить службу. Сможем работать привычную нам с Сережей работу, не задумываясь о том, что на скорую что-то тяжелое упасть может. Это же хорошо?
— Это очень хорошо, — улыбается мне жених, который мой навсегда.
Мамочка очень хорошо мне это объяснила — ничто не сможет нас разлучить, потому что любовь у нас истинная, а таких, как мы, очень берегут. Причем, насколько я поняла, сами силы мира берегут, поэтому та же Яга услышала мой зов в школе. Сказка какая…
Тот факт, что дети не будут попадать в школу запуганными и забитыми, мне нравится. Значит, сердечно-сосудистых будет меньше. Что совсем не будет, я не верю, потому как притягиваются-то после смерти, а она бывает не самой простой. Так что работа всяко будет. Впрочем, сейчас об этом думать нельзя, мы сейчас после пары дней в весеннем секторе отправляемся плюхаться.
Море я люблю больше снега. Это потому, что его в моей жизни почти что и не было. Но вот сейчас у нас целая неделя впереди, а потом уже обратно. Надо будет вылавливать Евлампия и организовывать единую службу. Но сначала выяснить спектр болячек, с которыми можем столкнуться, то есть на что делать упор.
— Хватит думать, переодевайся давай! — Варенька в одних трусах думает, надевать ли верхнюю часть купальника.
— Да я уже, — пожимаю плечами я, потому что позаботился об этом перед выездом из весеннего сектора.
Купальники здесь не ожидаемые века восемнадцатого-девятнадцатого, а вполне современные. Не бикини, конечно, но вполне так современные, на мой взгляд. Тяжело вздохнув, Варенька все-таки надевает и верхнюю часть, что правильно. Насколько здесь солнце агрессивное, мы не знаем, а всякие неприятности нам не нужны, поэтому и стоит.
— Побежали! — любимая хватает меня за руку, немедленно отправляясь к воде.
— А мы плавать-то умеем? — тактично интересуюсь я, едва за ней поспевая.
Она резко останавливается, отчего мы летим кубарем, потому что я остановиться не успеваю. Падаю на нее, стараясь смягчить падение руками, а набежавшая волна омывает наши разгоряченные лица. Да, через года два, боюсь, может проблема возникнуть с мальчиковыми гормонами, ибо уже сейчас Варенька на ощупь очень даже. О чем я думаю⁈
— Ой, фырк, — отфыркивается она от воды. — Слезь с меня и давай на мелководье попробуем.
— Хорошая мысль, — киваю я, поднимаясь и помогая подняться любимой. — Даже очень.
Мы топаем на мелководье, чтобы проверить мысль о том, умеем ли мы плавать. В прошлой-то жизни оба умели, я понятно почему, Варя научилась, потому что случаи бывают разные. Сейчас и попробуем. Я разбегаюсь, чтобы плюхнуться в воду и подстраховать любимую на всякий случай, она звонко смеется, поспевая за мной.
Ну, плавать мы, пожалуй, умеем… Поэтому плаваем, гоняясь друг за другом весь день. Я старательно блокирую мысли о медицине, стараясь быть просто обычным мальчишкой, что у меня получается не очень, потому что вечером в голову приходят мысли. Нам нужен спектр возможных проблем, но, скорей всего, фокус будет на школе, причем на нашей, потому что дети других миров приходят именно к нам. Значит, в первую очередь нужна профилактика для всех и амулеты или обереги, не знаю, в чем их различие… Впрочем, об этом будем думать, когда вернемся, а сейчас надо отдыхать.
Любава нас любит, как своих родных, что тоже необычно, конечно, но очень сказочно. Все, нас окружающее, очень сказочно, отчего хочется расслабиться и отпустить прошлое. Чем я и занимаюсь, благо, как врач, понимаю, что и как надо делать, чтобы прошлое не всплывало даже во снах. Вареньке моей этот опыт совсем не нужен, поэтому я медленно, спокойно, в игре да разговорах вывожу ее из войны.
Она права, это для меня тот мир выглядел совершенным лубком, написанным ленивым автором. Ленивым, потому что события заторапливались, да и некоторые детали тоже: дневной переход, смещение времени. Тот случай, когда документы добыли, — мы должны были в темноте прийти, а на деле как будто два шага сделали, не бывает такого. Никакого шума по поводу пропавшего толстяка еще — тоже не бывает. В общем, фантастика сплошная, вплоть до Москвы. Но вот для любимой моей все было иначе — и сны эти ее о том, что с ней делали, и ров тот, полный мертвых тел, что странно, на самом деле, потому что именно догола раздевали совсем в другом месте, и попытка насилия… Все это для Вареньки било по психике, здоровью, да по всему. То есть лубок для меня, для нее был кошмаром, который сейчас надо просто устранить, чем я и занимаюсь.
— Вот вернемся, и опять школа будет, — вздыхает Варенька. — Школа, работа, эх…
— Жизнь будет, — улыбаюсь я, гладя мое солнышко.
Не любит Варенька учиться. Специальность да, а вот школа… Не самые у нее добрые воспоминания о школе, вот подсознательно и сопротивляется, но мы справимся. Увидит, что школа адекватная, успокоится. А травли там быть не может, потому что все в одной лодке, да и не будет тот, кого так пугали, заниматься подобным. Я в этом полностью уверен.
Неделя пролетает совершенно незаметно, нам уже пора собираться назад. Белый песок, голубые волны, любящие поиграть дельфины — все это останется до следующего раза, а нам скоро в обратный путь. Варенька моя грустит временами, думая, что расставаться будет тяжело, но я вижу причину ее грусти — по работе она соскучилась. Все чаще ее мысли одолевают о скорой, о том, как там девочки, ну и в общем… Не привыкли мы слишком долго отдыхать, поэтому и тянет уже обратно.
Война нас отпустила обоих. Варенька и не вспоминает уже, а моя война давно уже в прошлом, поэтому думаю я об этом с юмором. Надо будет на новеньких посмотреть, если они уже есть, потому что проблемы бывают разные, а проклятья мы, как выяснилось, не идентифицируем. Значит, надо учиться в этом направлении, а то будем таксомотором работать, типа «подбрось до больницы». Кстати, а как здесь родовспоможение устроено?
Вот опять возвращаюсь мыслями к работе, лежа спиной на воде, а Варенька в это время прыгает через меня в компании двоих дельфинов. У дельфинов получается, у любимой нет, поэтому она меня время от времени притапливает, вышибая из мыслей. В конце концов я деланно рычу и устремляюсь за ней, а она стремится убежать, повизгивая от азарта.
— Попалась! — я хватаю ее за… хм… купальник.
— Попалась, — соглашается Варенька, разворачиваясь ко мне, чтобы обнять.
Любимая моя, самая-самая… Как я мог без нее раньше жить, улыбаться, работать да даже дышать? Совершенно этого не понимаю, потому что она у меня чудо, просто полное волшебства чудо и ничего чудеснее я представить не могу. Наверное, и не надо ничего представлять, а только обнимать Вареньку, ощущая себя самым счастливым на свете.