Внезапно оказывается — не все так плохо, как я себе напридумывала. Нет, с докторами все грустно — их просто нет. Три штуки, кроме нас, на все огромное царство. Это подтвержденные которые, но на базе этого ни нормальную медслужбу, ни стационар не устроишь. Вопрос: что делать?
Спустя час в школу приезжает царский доктор, придворный, значит. Один из трех вообще в царстве существующих, причем приезжает не один, а с учениками. Входит он широким шагом в столовую, где все ученицы собраны, осматривается и так же целеустремленно движется к нам. Интересно, это он с такого расстояния перстни разглядел, что ли?
— Доброго дня, лекари, — улыбается Евлампий. Его имя в справочнике было, как и фотография, так что я его узнаю. — Чем я могу помочь?
— Доброго дня, — здороваемся мы, и я начинаю объяснять: — Мы в колдовских методах не сильны, а тут каждая вторая, похоже, с сердцем.
— Еще одна с генетикой, — добавляет Сережа.
— Этого не может быть, — категорично отвечает Евлампий. — При попадании к нам все врожденные болезни устраняются.
— Ну, или не устранили, или сюрприз она получила уже тут, как я, например, — пожимаю я плечами.
Этот вопрос Евлампия заинтересовывает, некоторое время мы с ним общаемся, затем он просит своего ученика привести ту самую девочку, а пока просит показать, как именно мы диагностируем проблемы детей. Я киваю, подзываю к себе ту самую девочку с выраженным цианозом[14], демонстрирую его коллеге, а потом беру пластину амулета, навожу на сердце девочке и, легко найдя проблему, показываю это место царскому лекарю.
— Понятно, — кивает он. — Опыт. Проблему этой пациентки можно решить вот так.
Евлампий делает сложный жест, в результате чего девочка начинает робко улыбаться, а я, отложив пластину амулета, лезу стетоскопом, чтобы это услышать. Действительно, все признаки исчезли, значит, метод рабочий. Надо будет так же работать научиться, вот что, а пока можно обследовать и вылечить всех.
Пока работаем, я делюсь с Евлампием мыслями по поводу организации стационара, хоть бы фельдшерского, и службы экстренной помощи, при этом сразу говорю, что наш опыт — именно такой службы. Я вижу, что его заинтересовывает сама мысль, но царство большое…
— Сделать несколько экипажей, обучить, — объясняю я. — Они будут прибывать на место, оказывать экстренную помощь, а потом везти в стационар, где уже помогут по-людски.
— Таким образом мы покроем все царство, несмотря на то что лекарей всего ничего, — сразу же схватывает мою мысль царев лекарь. — Это очень хорошая мысль, очень!
— Поначалу можем только мы, — объясняю я. — А потом обучим… кстати, можно же амулеты сделать!
— Вот пациентка, — приносит нашу первую здесь пациентку ученик Евлампия, тот же, только кинув взгляд на девочку, суровеет.
— Кто посмел? — тихо вопрошает царский лекарь. — У кого рука поднялась⁈
— Что с ней? — мне становится уже очень интересно.
— Проклятье Вечной Боли, — произносит Евлампий. — Как только выжила…
— Как-то слишком много проклятий для одной школы, — замечаю я.
И вот именно это мое замечание становится спусковым крючком. Яга выступает вперед, делает какой-то жест рукой, отчего все девочки начинают светиться разными цветами. Кстати, интересно, почему из мальчиков у нас только Сережа?
Я почти кожей чувствую, что Яга творит что-то очень мощное, но вот что именно, не понимаю. Сережа обнимает меня сзади, я опираюсь на него, отчего мне становится очень тепло и спокойно. Насколько я понимаю, надо просто ждать, а все, что будет нужно, нам расскажут и так. Потом, конечно, но расскажут.
— Все, лекари, — заявляет Яга, — нет больше на детях проклятий, ни одного. Можете исцелять.
— Вот и ладненько, — улыбается Евлампий, объясняя мне: — Яга у нас нечистью числится, но вместе с тем она самая сильная ведающая окрест. Просто сняла скопом все проклятья — и все, понимаешь?
— Ничего ж себе, — шепотом реагирую я, потому что Сережа высказывается на втором командном. — Теперь можем просто лечить?
— Теперь можем просто лечить, — кивает Евлампий, и мы все пятеро включаемся в работу, пациенток-то под две сотни…
Управляемся мы часа за четыре, благо царский лекарь обещает маму нашу предупредить, что мы задержимся. Под конец работы я обнаруживаю, что кардиологические колдовские манипуляции уже запомнила насмерть, так что это мне учить не надо, но кроме кардиологии в медицине много отраслей, отчего мне хочется завыть на луну. Кстати, а здесь луна-то есть?
— Устала, моя хорошая, — Сережа укладывает меня на стол, как на каталку в машине, отчего я чуть не засыпаю. — Нам по двенадцать, милая, не сорок, родная, понимаешь?
— Кстати, меня надо бы той же кардиологией приложить, — пытаюсь я подняться, но Сережа неумолим.
— Лежи, красна девица, — улыбается Евлампий. — Ужо излечил я тебя от хвори твоей.
— Хорошая новость, — расслабленно замечаю я, пытаясь не уснуть, но все-таки засыпаю.
— Просыпайся, милая, — ласковый Сережин голос будит меня. — Домой пора, а то мама волноваться будет.
Тут выходит Яга прямо на центр обеденного зала, громогласно заявив о двухнедельных каникулах. Девочки радуются, а у меня никаких сил нет, на что Евлампий только качает головой. Сережа мой тоже едва-едва шевелится, поэтому дома мы оказываемся… не знаю как. Кажется, только моргнула, а мы уже дома.
— Перетрудились, лекари мои, — слышу я мамин голос, полный нежности. — Сейчас почивать пойдете, а там и поедите, как проснетесь.
Сил спорить совершенно нет. Я чувствую себя как после суток: выжатым лимоном, вообще ничего делать не могу, усталость неимоверная просто. Поэтому, наверное, переодеванию не противлюсь, как и укладыванию в постель. В общем-то, я понимаю, почему меня так размотало: убирали сердечные проблемы мы колдовством, а для него собственные силы используются, как нам об этом сегодня рассказали. Вот и не хватило моих сил…
— Тяжелый день, — соглашается Сережа. — Каждый день в этом возрасте мы такое не потянем.
— Каждый день, наверное, и не понадобится, — негромко отвечаю я. — Сейчас сдохну…
Мамочка приходит, чтобы погладить каждого из нас и рассказать, как она нами гордится, и от ее слов я чувствую себя такой счастливой, просто невозможно описать, какой именно. Просто затопляет счастьем полностью, целиком, поэтому я и засыпаю такой вот — счастливой.
Действительно, а почему нет мальчиков, были же? Странность за странностью, впрочем, в нашем случае это уже не особо важно. Вареньку мою вылечили от сердечного недуга, хотя залповая экстрасистолия — штука сложная и неоднозначная. Теперь, что нам нужно изучить в первую очередь — это реестр местных болячек, во-первых, и методы их лечения, во-вторых. Этим мы и займемся, а пока надо отдохнуть пару дней, потому что у нас аудиенция скоро. Милалика с женихом заняты плотно, потому аудиенция нам дана царицей. Кстати, надо будет почитать, почему так? Почему медициной и образованием женский пол занимается — это так принято или так получилось?
Далее что у нас… Умираю, спать хочу, но и додумать надо. По организации службы потом подумаю, а вот что важно — это переходные миры. Во-первых, почему они «описанные», во-вторых, почему страшные для девочек. Сдается мне, та дама, которая Смерть, тоже была кем-то описана, то есть приключения начались до вселения, так сказать. Надо узнать, кого спросить и как это все изменить, а то не нравится мне этот конвейер. А сейчас я буду спать, любимая моя сопит давно, и только я судьбы мира решаю, как дурак.
С этой мыслью я закрываю глаза, моментально проваливаясь в сон, в котором вижу какие-то тени, мелькание маячков и прочий бред. Устал, значит, сильно, вот мозг и выдает от щедрот. Нельзя нам так переутомляться, мозги детские могут и не вытянуть, чай, не взрослые. Значит, надо выработать режим так, чтобы не сделать плохо себе самим. Это с Варенькой поговорить надо, она в детях лучше разбирается, универсал, в отличие от меня.
Надо открыть глаза, а не хочется. Утро уже наступило, я просыпаюсь, но открывать глаза все равно не хочется. Организм изо всех сил сопротивляется идее куда-то вставать и идти. То есть, получается, надо полежать и отдохнуть.
— Не хочу просыпаться, — сообщает мне Варенька. — Совсем не хочу.
— Значит, лежим спокойно, — спокойно реагирую я. — Беспокоит чего?
— Горло побаливает, — задумчиво сообщает мне любимая. — Усталость эта, и, кажется, суставы крутит.
— Ага, — с трудом собравшись с мыслями, я резюмирую: — У тебя боли в горле, артралгия, утомление. У меня головные боли, утомление, и… — я пальпирую свои лимфоузлы, признавая свою глупость. — Болезненные лимфоузлы.
— Мы что, заболели? — удивляется Варенька.
— Можно и так сказать, — киваю я, хотя она, скорей всего, с закрытыми глазами лежит. — Есть такая гадость, называется она миалгический энцефаломиелит[15].
— У-у-у, — моментально реагирует любимая. — А с чего вдруг?
— Отдыхать надо, — объясняю я. — А если не отдыхать, то могут развиться неприятности или их колдовские вариации, которых мы, кстати, не знаем. Или некстати не знаем?
— Некстати, конечно, — тяжело вздыхает мое солнышко. — Потому что мы за такое с тобой по попе получим.
— С чего это вы по попе получите? — слышу я очень заинтересованный голос Любавы.
— Ну, я бы дала, — признается Варенька. — Забыли мы, что нам по двенадцать, вот и переутомились. Очень динамичное время было, а паузу мы не взяли, вот и…
Любава хихикает, рассказывая нам, что по попе не будет, а так как у нас две недели каникул, то надо отдохнуть и не нагружаться. Поэтому мы, как только сможем встать, поедем в зимний сектор — кататься на санках, играть в снежки и лепить снеговиков. Логику я, правда, не усматриваю, но соглашаюсь, потому что сестренка старшая и ей виднее, а я пока дитем побуду, а то свободно башню унести может, чего мне бы не хотелось.
Встается что мне, что Вареньке с большим трудом. Впрочем, это ожидаемо, потому что отдыхать надо! А мы и повоевали, и тут попрыгали, а вчера впахивали, как на сутках, вот и стало это последней каплей для детского организма. На деле-то, конечно, у нас не СХУ[16], а просто последнее китайское предупреждение, но ему лучше внять, а то плохо кончится. А зачем нам плохо? Нам плохо не надо.
— Так, дети, — в комнату, где мы с Варенькой изображаем упавших на спинку жучков, входит мама. — Аудиенция ваша перенесена на «после каникул», а вы сами эти две недели отдыхаете, гуляете, развлекаетесь и даже не думаете нагружаться!
— Отпуск! Ура! — восклицает любимая. — Кстати, а ты когда в отпуск ездил, кем представлялся?
— Ассенизатором, — улыбаюсь я, вспоминая, что за семь лет в отпуске был два раза. — Две недели мертвой тишины…
— Эх, а я не догадалась, — вздыхает Варенька. — Пришлось дояркой представляться. Один раз чуть не нарвалась, но пронесло.
— О чем это вы? — наш разговор маму явно заинтересовывает.
— Понимаешь, мама, — сдерживая улыбку, объясняю я, — жили мы в такой стране, что, если бы окружающие люди узнали, что мы врачи, сразу же потянулись бы толпы страждущих, а отпуск дан для того, чтобы отдохнуть.
— Хорошо, что ты это понимаешь, — отвечает мне мама, отсмеявшись. — Тогда у вас две недели отпуска и чтобы даже не думали о колдовстве и лекарстве!
— Сере-е-ежа! — тянет Варенька. — Вот как называться будем! Скорая колдолекарская помощь! Спасибо, мамочка!
Название действительно очень емкое. Оно включает и знакомое нам, и понятие этого мира. Думаю, всем будет интуитивно понятно, но сейчас это понятие, как и термин, стоит отложить в сторону, временно забыв о медицине, а то действительно получим подарки и сюрпризы. А зачем нам такие подарки, после которых грустно сидится? Родителей, наставников и прочих обладающих властью личностей доводить совершенно не надо, а то будет грустно сидеться.
С такими мыслями я поднимаюсь, чтобы одеться да помочь моей любимой, а мама в это время удаляется, чтобы присоединиться за завтраком, пообещав нам что-то необыкновенное. Мне становится настолько интересно, что любимую умываться я отношу на руках, откуда только силы берутся… Но любопытно же! Сегодня я решаю быть просто ребенком, усилием воли отключая взрослого дядьку. Полностью, конечно, отключить не получится, несмотря на то что нас чему-то учили, но хоть немного мальчишкой побуду.
Умывшись, мы с любимой оказываемся в столовой, где нас ждет странное, будто бы слоеное блюдо. Усевшись за стол, получаю в тарелку это неведомое блюдо, сразу же принявшись пробовать. Во-первых, оно сладкое, во-вторых, похоже на манную кашу. Манная каша с орехами и сухофруктами. Что-то это мне напоминает, заставив задуматься.
— Ой, вкусно как! — восклицает Варенька, и тут я вспоминаю.
— Это гурьевская каша, — улыбаюсь я. — Настоящая, а не фронтовой вариант.
Я осекаюсь, пытаясь вспомнить, но, по-моему, мы ее попробовать не успели. Это я знаю, что манка и сгущенка — вариант фронтовой, любимой-то откуда знать? Но одно понятно: это расстарались для нас, чтобы порадовать и заставить улыбаться. Поэтому я и улыбаюсь, а сегодня мы будем играть и дурачиться! И завтра будем! Потому что так правильно.