Варя

Школа представляет собой высо-о-окое, но неширокое здание, чем-то похожее на общежитие бабок-ежек из мультфильма. Такая ассоциация возникает мгновенно и укореняется в моей голове. Согласно полученной не известным мне пока способом вчера бумаге, наше с Сережей место в первом специальном классе, что бы это ни значило. Карета въезжает в ажурные ворота, за которыми виднеются дома, как бы не деревня при школе, кстати. И богатые дома, и не очень, впрочем, они мне неинтересны.

Я смотрю на школу. Совсем недавно меня прямо от этих ступеней забирала карета, а теперь я сюда возвращаюсь почти добровольно. Ассоциаций тем не менее школа не вызывает никаких. Возможно, действительно было виновато проклятье, а может, и предменструальный синдром, кто ж это точно скажет… Но главное — сейчас я нормально себя ощущаю, ничего не пугаюсь, ни на кого не бросаюсь.

— Пойдем, — предлагает Сережа, беря укладку на плечо. — Поглядим, что день грядущий нам готовит.

— Текущий день, — вздыхаю я, выбираясь из кареты. — Не хочу учиться.

— До жениться нам еще лет шесть, — хмыкает он. — Так что без вариантов, ибо пока даже женилка не работает.

— В чем-то это и хорошо, — улыбаюсь я, чувствуя, как меня отпускает напряжение.

Войдя в здание, внутри выглядящее на уровне начала века эдак двадцатого, если судить по фильмам, мы с Сережей поднимаемся по вычурной широкой лестнице на третий этаж, где, судя по объяснениям в той же бумаге, и находится наш первый специальный класс. Дверь прямо напротив лестницы.

— Здравствуйте, — здороваюсь я, войдя в большой класс.

— Здравствуйте, — откликается кто-то, а я осматриваюсь.

Здесь нас человек пятнадцать, парты напоминают те, что я видела в старых фильмах, — с поднимающейся крышкой и намертво закрепленными сиденьями. Первая парта у двери свободна, туда я и направляюсь. Усевшись, слышу голос девочки, сидящей за нами. Судя по всему, она успокаивает свою подружку, которой отчего-то больно. Даже если ту и наказали, у нас есть средство, поэтому я с ходу разворачиваюсь назад.

— Где больно? — спрашиваю я. — Покажи!

— А тебе какое дело! — раздраженно выплевывает ребенок лет десяти, поднимая голову, но сейчас я смотрю не в глаза, а на руки девочки.

— Сережа! — зову я. — Смотри-ка…

— Опаньки, — сообщает мой жених. — Руки бережет?

— Не туда смотришь, — показываю я ему пальцем, на котором кольцо. — Арахнодактилия[11], суставы отечные… Ну-ка, встань! — командую я, отчего заплаканная девочка безропотно встает, а я киваю. — Ну и переразгиб в коленном. Странно, сказочная же страна, откуда генетика?

— А что, в сказочной стране перекрестное опыление запрещено? — удивляется Сережа, раскрывая укладку.

Звенит звонок, но мы на него внимания не обращаем. Я осторожно натягиваю ортезы, о которых вчера только подумала, на руки девочки, снова усадив ее за парту, Сережа выдает местный аналог НПВС[12]. Не до звонков нам, девочке больно, очень больно, а никто ей даже не догадался помочь, да еще и, судя по тому, как сидит… есть вопросы.

— Сережа, пиши диагноз, рекомендации… — мы понимаем друг друга с полуслова, а синдром Элерса-Данлоса[13] известен почти сто лет уже, так что в двадцать первом веке сюрпризом не является. — И обязательно — сходить к колдуну, проверить на проклятья. Вдруг какая-то колдовская штука.

— Ага, — кивает Сережа, записывая на лист бумаги, невесть откуда взятый, все, что я говорю. — Вполне может быть не генетика, а сюрприз посмешнее. Ты в своем предыдущем мире кем была? — спрашивает он ребенка.

— Гра-графиней, — заикнувшись, отвечает она, а мы переглядываемся, кивнув друг другу. Для дворян перекрестное опыление, как любимый поэтично назвал кровосмешение, отнюдь не редкость.

— Теперь больно не будет, — мягко говорю я ей. — Не надо плакать, хорошо? А бумагу эту отдашь опекунше своей, — я передаю лист девочке. — Все хорошо будет.

— Лекари в двенадцать лет, — слышу я ошарашенный голос за своей спиной, моментально обернувшись обратно.

— Ой, здрасти, — здороваюсь я, увидев немолодого седого мужчину, по-видимому, нашего учителя.

— Здравствуйте, лекари, — чуть склоняет он корпус перед нами, обозначив поклон. — Зовут меня Мефодий Игоревич, я буду учить вас арифметике и основам колдовства.

Начинается урок, причем Мефодий Игоревич будто считает все произошедшее чем-то естественным и специально внимания больше не обращает. А вот дальше становится очень интересно, потому что он рассказывает, как изменяется теперь обучение. Раньше ведуний и колдунов учили отдельно, но новый директор сказала, что нужно всем учить одно и то же, поэтому мы сейчас изучаем основы колдовства, а ведовство с ними Кикимора Александровна проходить будет. То есть уже интересно.

— Колдовство от ведовства отличается тем, что в полной мере оно доступно только мальчикам, за одним исключением, — рассказывает Мефодий Игоревич. — Кто знает, какое это исключение?

— Истинная любовь, — тоненько говорит девочка, сидящая за нами.

— Правильно, Фрося, — кивает учитель. — У нас в классе сейчас одна пара носителей истинной любви, месяца через три и вторая присоединится.

Взгляды всех учениц, потому что, кроме Сережи, здесь мальчиков нет, скрещиваются на нас. Я физически ощущаю эти взгляды — удивленные, пораженные и даже завидующие. Впрочем, Мефодий Игоревич продолжает урок, объясняя, что начала колдовства доступны и девочкам, при этом медленно перейдя к сути урока.

— Давайте запишем классификацию колдовских чар по типу, а затем и по мощности, — предлагает он нам.

Звонок звенит минут через пятнадцать, когда я как-то слишком уже устаю. Откинувшись на спинку стула, я прикрываю глаза, но не тут-то было — на меня налетает эта Фрося, графиня бывшая. Она пытается упасть передо мной на колени, что ей не дает сделать Сережа, благодарит и плачет от счастья. Ей не просто поверили впервые в жизни, но и помогли. Кстати, надо будет со Степанидой поговорить, насколько я помню, о ней говорили как о главной по сиротам.

— Не надо плакать, — успокаиваю я эту потерянную девочку. — Больно больше не будет.

— Лекарь сказал, что я придумала, — объясняет мне она. — И меня… Ну… Чтобы не придумывала…

— Это что за неуч такой? — удивляюсь я. — После уроков задержись-ка, тут нужно разобраться. Больно больше не будет!

— Хорошо, — кивает девочка, кажущаяся сейчас совершенной малышкой.

— Да, — кивает Сережа. — Связь нужна… Ну что, дальше пошли?

Сергей

То, что мы с ходу пациентку себе нашли, для меня стало сюрпризом, конечно, но небольшим, а вот то, что какой-то лекарь рискнул не продиагностировать или не понять, что ребенку больно, — это перебор. Так что с самозванцем или просто нечистоплотным коллегой надо разбираться, и немедленно. Ну как немедленно — после уроков. Что-то мне подсказывает, что работа у нас еще будет.

За основами колдовства следуют основы ведовства. Вот тут интересно сразу же, во-первых, чем отличается ведовство от колдовства, а во-вторых, почему такое разграничение. Сказки на самом деле интересные, но воспринимаются на данном этапе именно сказками. Кроме того, чует мое сердце, что со школой придется брать паузу и организовывать стационар.

— Ведовство позволяет работать напрямую с силами природы, — вещает дама, не особо обращающая внимание на класс. — Как вы уже знаете, силы природы делятся на…

— Стационар надо организовывать, — тихо говорю я Варе, на что она кивает.

— Еще как надо, — вздыхает моя любимая. — Особенно для таких случаев, как сегодня.

— Определение базовых сил, необходимых для влияния, определяется формулой… — учительница что-то вещает, но я не воспринимаю, как ни пытаюсь. — В таком случае можно легко определить вектор разложения сил…

— Это она для кого говорит? — интересуюсь я у любимой. — Тут дети десяти-двенадцати лет! Кто эту тарабарщину вообще поймет?

— Уравнение Бен Бецалеля подробно демонстрирует… — продолжает вещать женщина по имени Кикимора.

Вздохнув, я достаю амулет для фиксации буйных пациентов, чтобы они не навредили себе. Еще раз вздохнув, направляю на учительницу, нажав в зеленый сектор амулета, выглядящего каменной дощечкой с бегунком, и сдвигаю бегунок до упора. Кикимора Александровна замирает и затихает.

— Ну что, пошли диагностировать, — предлагаю я любимой, немедленно мне кивнувшей.

— Предлагаешь сифонную клизму? — интересуется она, с интересом поглядывая на побледневшую учительницу.

— Предлагаю оберег диагностики проклятий, — устало сообщаю я. — А если будет зеленым, тогда и клизму, и все остальное вплоть до промывания в два конца.

— Ла-а-адно, — тянет Варенька, вытаскивая длинный и узкий жезл оберега. Чем-то он похож на розгу, видимо, об этом думает и Кикимора Александровна, ибо глаза ее делаются совсем уж большими.

Оберег этот очень простой — нужно нацелить на объект и надавить пальцем на торец, все. Остальное он сделает сам, выдав цветовую сигнализацию. Внимательно разглядывая оберег, я поглядываю и на обреченно смотрящую на нас учительницу, которая почему-то молчит, хотя не должна бы.

— Сережа, — зовет меня любимая, — директора звать надо.

— Надо — позовем, — соглашаюсь я, взглянув на результат, отсутствующий в цветовой схеме-инструкции. — Действительно надо… А как?

Варенька задумывается, задумываюсь и я, потому что оберег говорит нехорошее, оставить любимую я не могу, разве что послать кого. Я оглядываю класс, понимая, что девочек лучше не посылать: мало ли как среагируют. От безысходности поднимаю, смотрю на потолок и вздыхаю.

— Дире-е-ектор! — зовет Варенька.

Знать, тоже мыслей нет, потому что тупик — надо ждать конца урока и попытаться кого-то дозваться. В этот самый момент дверь резко распахивается и на пороге обнаруживается довольно молодая женщина. Она оглядывает класс, видит, что творится у доски, и явственно удивляется.

— Директора кто звал? — интересуется она.

— Мы звали, — вздыхаю я. — У нас тут учитель или проклята, или с ума сошла.

— Кикимора? С ума? — поражается незнакомка. — Ну-ка отпустите ее, лекари, я сейчас ум у нее поищу.

Учительница становится белее стен, я это отчетливо вижу, но тем не менее снимаю воздействие артефакта. В следующее мгновение, повинуясь жесту, видимо, директора, Кикимора Александровна взлетает в воздух и бревном куда-то улетает. Непредставившаяся же женщина смотрит на нас с улыбкой.

— Яга я, директор, значит, — усмехается она. — Это все или еще чего?

— Степаниду как найти? — решаю я наглеть дальше. — У нас девочка серьезно больная, а ей дома не верят и бьют. Еще и самозванца этого искать…

— Сей же час покличу я Степаниду, — становится очень серьезной Яга. — Что за хворь у ученицы?

— Или проклятье, или наследственная, — сообщает Варенька, устраиваясь в моих объятьях. — Но ей больно, а не верят…

Тут начинается активное движение, Ягу наши слова точно не порадовали. Вмиг появляется Степанида, которой Варенька объясняет, в чем дело, и рыдающую девчушку куда-то уводят. Нам же говорят, что самозванца найдет стража и сделает с ним что-нибудь смешное, а мне-то что. Найдут — и хорошо, мне главное, чтобы дети не плакали. Я задумываюсь о том, что связь нам все-таки очень нужна и озаботиться ею нужно будет чем быстрее, тем лучше.

В таком настроении мы и отправляемся в столовую. День сегодня какой-то слишком динамичный, как на сутках, болячка за болячкой, и одна странней другой. При этом больницы нет, связи нет, такое чувство, что мы тут с Варей вообще одни, а такого быть просто не может. Да еще и у учениц я фиксирую характерные симптомы, если они бахнут все вместе, мы же не разгребем!

— Посмотри, — показываю я Вареньке на еще одну девочку, — правда, интересно?

— Да еще как, — хмыкает она. — Тут всех обследовать надо! А лечить так вообще половину!

— Вот и я о том же, — киваю я ей. — Так что давай-ка обед наш перенесем и будем решать проблему, пока она экстренной не стала.

— К директору? — интересуется любимая. — Или сразу во дворец?

— И что у вас опять случилось? — интересуется из-за спины знакомый голос Яги.

Странно, только что там точно никого не было! Я это знаю совершенно точно, откуда же она взялась? Тем не менее надо отвечать, ибо вопрос задан. Я поворачиваюсь, принявшись объяснять:

— Мы насчитали уже девочек десять с проблемами, — говорю я директору. — Во-о-он та девуля, — показываю я пальцем, — может устроить веселье в любой момент, а вот, к примеру, эта…

— Не надо, я поняла, — сосредоточенно кивает Яга. — Что сделать можно?

— Снять всех с уроков, — объясняет Варенька моя. — Обследовать каждую, назначить лечение, но нас двое всего…

— Сейчас с Милаликой свяжусь, — произносит директор школы. — Может, она знает, как горю помочь можно. Спасибо вам, лекари, от души спасибо.

Работа у нас такая, да что там работа, жизнь такая — детей лечить. «Педиатр — это диагноз» — так Варенька моя говорит, а она точно в этом понимает. Вот и начинается наша то ли учеба, то ли… скорее всего, работа…