Варя

Мама… Почему я сходу верю в то, что это мама? Я никогда никого так не звала, откуда мне знать, что такое «мама»? Но вот она обнимает меня, будто укрывает собой, и я в ее руках становлюсь просто девочкой. Обычной такой девчонкой, всю жизнь мечтавшей услышать это ласковое «доченька». Даже Сережа не выдерживает и плачет, ведь он же тоже сирота, как и я…

Почему я принимаю ее, ведь я уже большая девочка… или нет? Не понимаю, что со мной происходит, хочется просто раствориться в тепле Авдотьи и чтобы так было всегда. Я очень устала от приключений, от собственного страха, от опасности. Мне хочется просто жить, лечить детей и чтобы Сережа был рядом. Неужели я так много прошу у жизни?

— Успокоились немного, дети? — интересуется у нас обоих наша… новая мама.

— Я уже все, — Сережа, как всегда, берет себя в руки первым. — Что это было?

— Расплющило нас, любимый, — объясняю я, вытирая слезы. — Дети мы с тобой, а у нас то война, то непонятно что вообще… Но теперь-то все? А то у меня сердце после всего себя нехорошо ведет, еще с ним разбираться, а у нас даже стетоскопа нет…

— Разберемся и с сердечком твоим, — улыбается Авдотья. — И с тем, что вам для лекарства нужно. А сейчас собирайтесь, если вы доплакали.

— Куда собираться? — не понимаю я.

— Домой, Варенька, домой, — улыбается мне новая мама, а я просто не могу уложить в голове нам сказанное.

— А мы там мешать не будем? — тихо спрашиваю я, все еще боясь поверить.

— Не будете, — тяжело вздыхает она. — Собираетесь?

— Переодеваться надо? — понимаю я, все-таки мы сейчас в своем, а я так вообще — в Сережином.

— Идите покамест в своем, дома разберемся, — гладит она меня по голове, и это так приятно, что описать свои ощущения у меня не получается.

Я медленно поднимаюсь с кровати, ожидая почувствовать головокружение, но его нет. Привесив на плечо автомат, смотрю на Сережу, а он поднимает оба наших сидора и винтовку, мягко мне улыбнувшись. Почему-то мне очень хочется нашего хлеба, хоть малюсенький кусочек. Я жалобно смотрю на любимого, зная — он поймет.

— Сейчас, минуту, — говорит Авдотье Сережа, раскрывая сидор и доставая нож.

Отрезав три ломтя, он выдает мне хлеб, поделившись со Степанидой и Авдотьей, но себе ничего не взяв. Я уже спросить хочу, но любимый только улыбается, а я сосу этот кусочек хлеба, пахнущий дымом, как леденец, и мне становится как-то очень спокойно на душе. Авдотья пробует наш хлеб очень осторожно, улыбаясь затем.

— Вот и переломили хлеб, — кивает Степанида. — Тогда я пойду, а вы устраивайтесь, мне еще много кому маму найти надо. А вы, как устроитесь, сможете лекарский экзамен сдать, Милалика ограничений по возрасту не ставила.

— Интере-е-есно, — тяну я, потому что доктор в двенадцать лет — это не смешно. Но, видимо, она и не думает шутить, значит, надо будет узнать, что это за экзамен такой.

— Карету сейчас подадут, — встает на ноги Степанида.

Она выходит из комнаты, а я смотрю на Авдотью, потому что дальнейшие наши шаги от меня ускользают. Наша новая мама улыбается, принявшись объяснять нам обоим ближайшее будущее. Если коротко — сейчас нас отвезут «домой», где мы немного отдохнем, а потом двинемся в банк для начала, куда наши «сбережения» и улягутся, ну а потом нас оденут — трусы, носки и прочие радости жизни нам купить надо. Дальше — к школе подготовиться, тоже, правда, что имеется в виду, я не слишком понимаю, но принимаю план как рабочий.

— Школа уже перестала быть и дневной, и ночной, царевна распорядилась, — объясняет нам Авдотья. — Потому каждый день домой возвращаться будете.

— Какая умная царевна, — хихикаю я, отлично понимая мотив такого распоряжения — ей же тоже хочется ночевать дома. — Ну, пошли?

— Пошли, — кивает обвешанный вещмешками Сережа, поудобнее перехватывая винтовку.

Обещанная карета стоит у крыльца, куда ведет неширокая лестница. Судя по веренице карет — не одни мы такие умные, похоже, у кого-то в этом царстве прорезался мозг. Это хорошо. Что-то заставляет меня обернуться, увидев колышащееся поодаль марево, что меня удивляет.

— Что это? — спрашиваю я маму.

— А… — она вздыхает. — Это царевна осерчала, тех, кто деток бил и… нехорошее делал, велела на кол посадить.

— Это правильно, — переглянувшись с любимым, соглашаюсь я. — А почему марево?

— Маленькие вы еще, — улыбается Авдотья. — Не положено вам кровь и кишки рассматривать.

Усаживаясь в карету, я нахожусь в некотором удивлении — о нас подумали! Не конкретно о нас, а о детях вообще, не позволяя смотреть на то, что их может испугать. Надо будет подробнее об этом колдовстве разузнать, а пока можно залезть внутрь кареты, в которую, кстати, никто не запряжен, и усесться поудобнее, разглядывая окрестности.

Царский дворец ни с чем не перепутаешь. Подковообразное здание на четыре этажа вычурных форм, не знаю, как такой стиль называется. Ажурные лестницы, даже фонтан, кажется, имеется, балконы… В общем, красивое здание. Ну а раз это царский дворец, то оно и понятно. Гостиница, в которой нас разместили, стоит наособицу, дом как дом, даже скорее на красиво раскрашенный барак похожа. Я вздыхаю и откидываюсь на спинку дивана.

Карета начинает движение, позволяя мне рассмотреть город. Помню, в детстве разглядывала картинки в книгах сказок. Вот примерно так и выглядят дома тут. Красивые, но не высокие, как в Европе принято, а скорее пузатые, как самовары. Довольно много деревьев, улицы прямые и чистые, стража прогуливается, но праздно шатающейся не выглядит. Мы катимся по улице, на которой я замечаю надпись «Трактир», уже ожидая увидеть валяющихся, но нет, все чисто и спокойно, как в приличном ресторане.

Вообще, из кареты город выглядит очень чистым и спокойным. Я замечаю гуляющих, на лицах их улыбки, в глазах нет страха совершенно. Карета движется дальше, пока не останавливается у двухэтажного высокого дома, выглядящего деревянным, хотя в такой сруб я не верю. Определить социальный статус с ходу мне не удается, да и не хочется особо.

— Ну-ка, выходите, — улыбается наша мама. — Сейчас вас с Любавушкой познакомлю да с челядью нашей.

Мне становится немного страшно, но пока нам ничего плохого не сделали, напротив, поэтому я беру себя в руки. Действительно, надо познакомиться и попытаться подружиться, ведь нам здесь жить.

Сергей

Небольшой низкий город вполне соответствует теории о своей некоторой сказочности. Надо будет посмотреть, насколько колдовство и ведовство заменяют технологии, потому что нам здесь жить. Улицы больше прямые, что не вполне обычно для средневековых городов, но со своим уставом в чужой монастырь не ходят.

Дом, у которого останавливается наш транспорт, выглядит срубом, но таких срубов просто не бывает, значит, бревна — это внешняя отделка «для понта». Видимо, есть в этом какой-то смысл, мне пока не понятный. Брать себя в руки тяжко, но я справляюсь, у меня Варенька, а теперь и Авдотья, получается. И их надо защитить от любых угроз, а какие здесь бывают угрозы, я не знаю.

Я вынимаюсь из кареты вместе со всеми вещами, хотя винтовку бы уже куда-нибудь уложил бы подальше. К карете подбегает парень лет двадцати, в лаптях, рубахе, подпоясанной ремнем, и штанах этих местных, порты они, по-моему, называются. Он склоняется перед мамой, пока я помогаю Вареньке вылезти.

— Помочь чем, барыня? — интересуется подбежавший.

— Детям с железом помоги, — улыбается наша… мама. О таком быстром принятии я потом подумаю. — Видишь, у нас прибавление — Варенька и Сереженька, воины, истинной любовью связанные.

— Ого! — пораженно смотрят на нас. — Чем помочь вам, воины?

— Варя, отдай дяденьке автомат, — улыбаюсь я, протягивая винтовку. — Это оружие, но здесь оно не работает, — поясняю я. — Разве что как дубина.

Слуга уносится вместе с нашим оружием, а я с обоими сидорами на одном плече приобнимаю Вареньку, вопросительно взглянув на Авдотью. Она кивает и идет вперед. Мы двигаемся следом, с интересом поглядывая по сторонам. Варя, несмотря ни на что, бледновата, так что ей стоит полежать.

— Мама! — из дома кометой вылетает девушка лет пятнадцати, по-моему, сразу же принявшись обнимать Авдотью.

— Любава, — искренне радуется наша мама. — Задушишь! Лучше познакомься с братом и сестрой…

— Ой! — громко сообщает Любава, а потом переводит взгляд на нас, и мне приходится давить желание убежать: такой у нее жадный взгляд.

Девушка сразу переходит от мамы к нам, принявшись обнимать так, как будто год не видела. От ее искренней радости даже слегка не по себе становится. Ведь она нас не знает, а счастьем просто заливает все вокруг. Это очень необычно, ну и подкупает, конечно.

— Варенька и Сереженька пришли из очень страшного места, Любава, — произносит наша мама. — Да еще и прокляли их обоих страхом, как только выжили…

— Поэтому они в своем остались, — понятливо кивает наша, получается, сестренка. Я бы в детстве за такое душу бы продал. — Пойдемте-пойдемте, мои хорошие, — ведет она нас внутрь дома, а я от ее напора вообще ничего не соображаю. — Сейчас баньку истопим…

— Нельзя нам баньку, — тяжело вздыхаю я. — У Вареньки сердце подводит, баня ей опасна, а мы друг без друга не можем.

— Истинные⁈ — ошарашенно спрашивает маму Любава и, получив кивок, только охает. — Ничего себе… И обрученные небось?

— Обрученные, — киваю я, погладив Вареньку.

— Сердечко вылечит лекарь, — задумчиво произносит наша сестра. — Мамочка, может, лекаря кликнуть?

— Пока никак, — хмыкает Авдотья. — Лекари нынче на Милалику нарвались, потому почти не осталось их.

— Мне бы стетоскоп, хоть послушать… — объясняю я, но меня явно не понимают.

— Тогда будем вас в купели, как малышей, — хихикает Любава. — Пойдемте-ка в дом.

Внутри дом выглядит как на картинах о «жизни до царя» в дворянских семьях. Большая гостиная, лестница, больше комнат с ходу не видно. Гостиная же убрана в голубых тонах, что выглядит красиво и спокойно, сразу же настраивая на миролюбивый лад. На укрытом скатертью столе толпятся чашки, тарелки с чем-то, отсюда мне не видным, варенье в вазочках…

— Сейчас Потап самовар принесет, — сообщает Любава, — почаевничаем, а там и решим, что делать будем.

— Сережа, а можно… — Варенька смотрит на меня жалобно, но я понимаю, о чем она попросить хочет. — Помнишь, тетя Зина такое делала, ну, когда…

Я помню, родная, все я помню. Я улыбаюсь моей любимой девочке, сразу же заулыбавшейся в ответ, а сам думаю, как объяснить это ставшим нам близкими людям. Решаю, в конце концов, сказать прямым текстом.

— Там, откуда мы пришли, — начинаю я свои объяснения. — Идет война. Страшная война, одни… существа убивают людей только потому, что они существуют. Мы были на стороне тех, кого… Однажды Варенька попробовала сладость, принятую там, вот она и просит меня.

— Хочу отпустить, — объясняет в свою очередь Варенька. — Почувствовать и закрыть ту страницу навсегда.

— Это понятно, дети, — мягко произносит Авдотья, пока Любава просто ошарашенно хлопает глазами. — Что нужно-то для этого?

— Масло и сахар, — отвечаю я, развязывая сидор.

Я достаю буханку, точно зная, что еще три у нас есть, вынимаю нож и начинаю резать душистый фронтовой хлеб. Запах такого хлеба, как и он сам, Любаве явно незнаком, поэтому она смотрит удивленно, а Авдотья ставит передо мной масленку и целую сахарницу, полную белого песка. Мне только и остается сделать наш воспетый в рассказах дедов десерт. Тот самый, что попробовала моя Варенька совсем недавно — и будто тысячу лет назад. Тот, от вида которого дети в партизанском отряде устроили радостный визг. Пусть тот мир и был нарисованным, но люди там были более настоящими, чем большинство моих знакомых в том, самом первом.

Посыпав сахаром, я предлагаю угощаться, но никто не двигается с места. И Любава, и Авдотья, буквально затаив дыхание, смотрят на то, как ест этот бутерброд Варенька. Сколько счастья на лице моей любимой. Странно, мы повоевали всего ничего, а и для нас, как и для наших дедов и бабушек, хлеб с маслом и сахаром умудрился стать символом. Вот как так?

Приносят самовар, а мы все наслаждаемся этим символом, медленно осознавая — войны больше нет. Какой бы лубочной она ни была, она была и убить нас там могли в любой момент, поэтому сейчас мы с Варенькой отпускаем войну из наших сердец. Я будто физически ощущаю, как меня покидает напряженное ощущение боя, а Варенька вдруг тихонько начинает петь: «Ой туманы мои, растуманы…»

Звонко и как-то ласково звучит ее голосок, выводящий слова песни-гимна партизан, а мамочка вытирает слезы. В этот момент я полностью осознаю: Авдотья — наша мама. Настоящая мама и навсегда. Мама, чьи дети вернулись с войны…