Варя

Сон был длинным и очень страшным. Я даже не представляла, что делали каратели на нашей земле. Ту девочку, которой была я, хотели изнасиловать, но она как-то извернулась и ударила зверя прямо туда, за это ее долго били плеткой, вот откуда следы на мне, а потом принялись вешать. Вешали, веревка обрывалась, я падала… Ко рву меня притащили за волосы, потому что ноги отказали от всего, что со мной делали, и просто зашвырнули туда.

Я дрожу, сильно дрожу, потому что пережитое во сне не позволяет мне адекватно воспринимать реальность. Сейчас я совсем не Варвара Никитична, я запуганная девчонка, которой очень страшно. Только Сережины руки дают мне покой, а стоит ему отойти — и я чувствую колючую веревку на своей шее. Это невозможно рассказать, даже объяснить… Теперь я, наверное, буду бояться спать.

— Все хорошо будет, — говорит мне Сережа, садясь рядом с тарелкой.

Он приподнимает меня еще сильнее, отчего голова немного кружится, и просит открывать ротик. У него это так нежно получается, так ласково, что слезы сами бегут из моих глаз. Зачем со мной такое сделали? Почему Смерть поместила меня в тело так жестоко замученной девочки? Нет у меня ответа, совсем нет, но это просто невозможный садизм.

Я послушно ем, не раздумывая и стараясь сохранять тактильный контакт с Сереженькой, потому что без него, кажется, и дышать не могу. Очень страшным оказалось то, чрез что прошла совсем юная девочка. Настолько страшным, что и моя психика непонятно на чем держится. Меня опять качнуло в сторону малышки, я очень хорошо понимаю это, но ничего не могу сделать. Да и не хочу, честно говоря, потому что со мной рядом Сережа, он точно сможет меня защитить от всего.

— Сейчас щи доедим, — мягко говорит мой любимый. — А потом и сладкого, чтобы улыбалось моей милой.

— А можно мне хлеба… нашего? — тихо спрашиваю я, обнаружив, что пока говорю шепотом, все вроде бы в порядке. То есть нет ни заикания, ни чего-то другого.

— Можно, моя хорошая, можно, — вздыхает Сережа, гладя меня. — Сейчас дам.

И он действительно дает мне в руку кусочек нашего пайкового хлеба, который я сразу же засовываю в рот. Чуть кисловатый вкус, привычный уже, можно сказать, избавляет меня от легкой тошноты, а еще дарит ощущение, как будто мы среди своих. Сережа, убедившись, что я поела, очень быстро уничтожает свою порцию — минуты за три, только ложка мелькает, а потом садится рядом, принимаясь гладить меня. Я цепляюсь за его руку, прижимаясь к ней щекой. Что с нами будет?

Я не знаю, чего мне ждать, да и окружающее пространство не фиксирую, только почувствовав, что Сережа тянет с меня штаны. Зачем он это делает, я понимаю, зажмуриваясь — сразу же накатывает страх. Учитывая сон, меня действительно надо переодеть, чем и занимается любимый, меняя и белье.

— Будет возможность — постираемся, — говорит он мне. — Я пока на тебя свои запасные надену, хорошо?

— Хорошо, — киваю я. Меня, конечно, лучше бы помыть, но пока никак. Кто знает, как я отреагирую на полное обнажение.

— Вот, матушка, — слышу я голос в коридоре. — Истинные они, но девочке плохо, да и мальчик неведомо на чем держится…

— Воины, помню, — вторит ему голос постарше. — Дай им полежать спокойно.

— Да, матушка, — подтверждает первый, девчоночий голос.

Все стихает, а я снова уплываю в дрему. Но я не хочу! Не хочу этих страшных, просто жутких снов! Что мне делать? Сережа меня обнимает, отчего на душе вдруг становится очень спокойно. Как врач, я понимаю, что нужно делать, но сосредоточиться на этом не могу, потому что сейчас я просто ребенок. И сделать что-либо сейчас я не могу, мне просто страшно, и все. Кажется, стоит отвернуться — и сразу же в дверь и окно полезут фрицы. От этого ощущения я тянусь к гранате, выложенной Сережей на стол.

— Дай, пожалуйста, — прошу я любимого.

— Возьми, — любимый все понимает, глядя, как я прижимаю гранату к груди.

Он вздыхает, а мне так хоть немного спокойнее делается. Что происходит вне нашей комнаты, мне не слышно, отчего создается ощущение, что всех уже убили, остались только мы с Сережей. Настроение катится в пропасть, и я опять плачу. С одной стороны, я понимаю почему, но с другой… Как заколдовали, честное слово. Наверное, выгляжу я как Несмеяна на картинке, отчего мне не очень комфортно.

— Смотри, Авдотья, — снова слышится чей-то голос от двери. — Воины они, в своей одежке оставшиеся, значит, только оттуда, а Марья…

— Я понимаю, Степанида, — второй голос не слишком молодой, а затем я слышу стук в дверь.

Меня заслоняет Сережина спина, а я сама прячусь за ним, просто сворачиваясь в клубочек. Я не хочу видеть мою смерть! Не хочу! Пусть они все уйдут! Не надо! Я уже почти в истерике, когда слышу пораженный вздох, и вдруг… Меня берут на руки. Бережно-бережно как-то на руки берут, как малышку, ласково обращаясь, только слов я не разбираю, потому что вначале очень страшно.

— Маленькая моя, да кто ж с тобой такое сотворил… — голос полон нежности, от него хочется расслабиться, но я не могу: страшно мне.

— Известно кто — фрицы, — вздыхает Сережа совсем рядом.

— То не фрицы, — произносит эта ласковая женщина, прижимая меня, кажется, к груди. — Степанида! — зовет она.

— Что, Авдотья? — появляется тот, первый голос. — Ты поняла чего?

— Колдуна сюда зови, срочно! — требовательным голосом почти приказывает Авдотья. — Сама посмотри…

— Боже ж мой! — поражается та, кого Степанидой назвали. — Потерпи, малышка, я сейчас!

Я не понимаю, что происходит, но в руках этой Авдотьи страх уходит, я просто чувствую ее тепло, а она уговаривает меня потерпеть немного, как будто я маленькая, которой очень больно. Но мне не больно, мне просто страшно очень. В ее руках, как в Сережиных, страх уходит. Я отваживаюсь открыть глаза и вижу прямо перед собой круглое, какое-то очень доброе лицо с синими глазами. Именно эти глаза, будто подсвеченные изнутри, завладевают моим вниманием. Сколько в них тепла… Как-то очень необычно я себя чувствую, как будто… Даже и сравнения нет у меня.

— Сейчас подлечим маленькую, — гладит меня по голове прижимающая к себе Авдотья. — И все станет хорошо. Держись, не засыпай.

— Я не буду, — шепотом отвечаю ей. — Страшно спать…

Мне кажется, она понимает, что со мной происходит и как этому помочь, поэтому у меня зарождается слабая надежда. Она маленьким огонечком горит внутри, постепенно разгораясь жгучим пламенем…

Сергей

Авдотья эта влетает в комнату так быстро, что я и хрюкнуть не успеваю. Она подбегает к Вареньке, сразу взяв на руки свернувшуюся в позу эмбриона любимую девочку. Я уже хочу отобрать, но женщина гладит меня, и я замираю. В одном ее жесте столько, что слезы наворачиваются на глаза. Что происходит? Я не понимаю, совершенно, но и ничего не делаю, потому как эта Авдотья плохого Вареньке явно не желает.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Сейчас Степанида колдуна приведет, снимет он проклятье, что на вас висит, — отвечает мне она.

— Какое еще проклятье? — ответ я не понимаю.

— Сложное какое-то, — произносит Авдотья, — и не нашенское…

Это меня ставит в тупик. Что такое «проклятье», я себе в целом представляю, но вот дальше… Если «не нашенское», значит ли это, что любимую прокляли до появления здесь? Кто, фрицы? Они что, такое умели? Совершенно не укладывается в голове такое, просто совсем. Я пытаюсь уложить в голове информацию, когда дверь снова распахивается. На пороге появляется Степанида в сопровождении кого-то, одетого в черное. Готова еще не успевает обработать информацию, а я уже, выдернув ножи, выпрыгиваю вперед, защищая Вареньку и Авдотью.

— Стой, воин! — произносит незнакомец. — Евсей имя мне, я не враг тебе и твоей любимой!

— А почему в черном? — негромко интересуюсь я, следя за ним глазами.

— Я колдун стражи, одежа у нас такая, — объясняет он мне, а потом делает жест рукой, и меня вдруг отпускает.

Я вижу, что это не эсэсовец, потому прячу ножи, недоумевая, почему так взлетел ему навстречу. Я же спокойный обычно, что произошло-то? Он мне не угрожал, его очевидно позвали эти женщины, чтобы помочь Вареньке, почему у меня вдруг отключился мозг?

— Ты страх девочки своей почуял, — объясняет мне та, что зовется Степанидой. — Любовь у вас истинная да обручены вы, вот и почуял, а это — твоя реакция.

Вот это имеет право на жизнь, потому что на угрозу я всегда реагирую агрессивно: характер у меня такой, ну и учили же еще, потому, видимо, и среагировал, а колдун уже машет руками над Варенькой. Она лежит спокойно и не пугается, значит, больно не делают, а это самое важное.

— Да, — вздыхает Евсей. — Не зря Марья в темницах-то оказалась, не зря. Проклятье черного страха она на детей наложила. От этого девочка могла погибнуть… интересная штука, заморская, можно сказать. Надо будет других посмотреть, вряд ли она единственная.

— А точно она? — интересуется Степанида.

— Она-она, — хмыкает колдун. — След свой оставила, тварь… Так что девочка пусть поспит, воину тоже сегодня лучше не гулять, а затем они уже в нормальное состояние придут, насколько это возможно для детей, такое прошедших.

— Много прошли? — спрашивает Авдотья, покачивая на руках засыпающую Варю.

— А вот пусть воин вам расскажет, — вздыхает колдун и стремительно выходит из комнаты.

Я же смотрю в глаза женщинам и понимаю: рассказывать придется. Тяжело вздохнув, раздумываю, откуда начать.

— С самого начала рассказывай, воин, — просит меня Авдотья. — Ведь если примете меня, стану я вам матерью.

Наверное, просто настало время. Произнесенное с нежностью слово будит в моей душе того самого пацана, что до зубовного скрежета, до крика хотел иметь кого-то, кого можно было бы называть этим словом. Как-то неожиданно для себя я оказываюсь в объятиях этой женщины, ощущая себя не старлеем, не офицером и даже не доктором, а просто пацаном по имени Сергей…

И я рассказываю. Об училище, академии, моей первой жене, о том, как воевал и как мне все надоело. О том, как пришел на скорую, чтобы остаться там навсегда. Я рассказываю о том, какое чудо моя Варенька, и вижу, Авдотья понимает, о чем я говорю. Ну а потом наша вторая жизнь, странная, как некрасивое сравнение, и о снах Вареньки, о снах, что ее чуть не уничтожили. Я говорю о том, как моя любимая сама стала воином, все-таки оставаясь детским врачом…

— Настрадались дети, — вздыхает Степанида. — Марью не каждый кол примет…

— Да, заигралась Марья, — кивает Авдотья, гладя меня по голове, что оказывается очень приятным. Дите я, и Варенька моя тоже, только вот от понимания этого факта ничего не меняется.

Видимо, я засыпаю, потому что просыпаюсь полным сил. Рядом со мной моя любимая открывает глаза, с удивлением озираясь. Мы лежим рядом на кровати, а рядом с нами снявшая платок Авдотья сидит. Ласку и тепло ее взгляда я чувствую, даже не глядя на нее. Что происходит? Почему она так смотрит?

— Не страшно, — констатирует Варенька. — Нет страха, нет симптомов сэ-эн, нет ощущения беды… Но так не бывает!

— Бывает, доченька, — отвечает ей Авдотья. — Проклятье это творило все, убить вас Марья почему-то желала. Так что ты теперь перестанешь бояться.

Взгляд любимой бесценен. Она смотрит на Авдотью такими глазами… Будто спрашивает: «Ты действительно меня так назвала? Я не ослышалась?» И Авдотья просто всхлипывает, сгребая нас обоих в объятия. У нее как-то получается взять нас обоих, а вот затем я совершенно теряюсь: нас обнимают, целуют и рассказывают… Авдотья говорит, что мы — очень любимые дети, самые лучшие, самые нужные, самые…

Я просто не выдерживаю этих эмоций, все-таки всему есть предел, поэтому в следующее мгновение занимаюсь тем, что за мной лет с семи замечено не было — я плачу. Просто плачу в руках этой женщины, которую почему-то вдруг хочется назвать мамой. Я понимаю, что это самообман, но желание настолько сильное, что противиться ему почти невозможно.

— Поплачьте, деточки, поплачьте, мои хорошие, — ласково говорит Авдотья. — Отпустите себя, сыночек, доченька, отпустите.

И столько тепла в ее словах, что я просто тону в нем. Я такого никогда не знал, даже не представлял себе, что так бывает на свете. Бесконечная ласка, нежность, еще что-то, чему названия я и не знаю. Никогда раньше подобного не испытывавший, я теряюсь в испытываемых чувствах и ощущениях. Да и Варенька, судя по всему, тоже совершенно потерялась. Я впервые за много-много лет чувствую себя не маленьким, нет, я себя защищенным чувствую! Я, офицер, врач, с богатейшим именно военным опытом, чувствую себя защищенным в руках женщины, впервые осознавая, что на самом деле значит «мама».

Настоящая, невесть откуда взявшаяся мама обнимает нас с Варенькой в этот самый миг. Даже потрогать можно… Мама.