Мне, оказывается, комфортнее в форме, чем в платье, несмотря даже на то, что оно удобное. Форма-то не очень комфортная, но какая-то родная. Я собираю волосы под пилотку и чувствую себя увереннее. Почему-то мне совсем не кажется, что нам бой предстоит, расслабленное такое состояние, даже скорее слабость.
Из-за этой нарастающей слабости я пропускаю Сережин разговор с кем-то мимо ушей, пытаясь разобраться в себе, но не выходит. В этот момент любимый подхватывает наши сидоры, автомат и тянет меня за собой. Я послушно бегу по лестницам, отвлекшись от своих ощущений. Прямо у выхода стоит нечто на карету похожее, но тут силы оставляют меня.
— Что с тобой? — Сережа сразу же видит, что я не могу идти.
Он закидывает наши вещи вовнутрь, затем затаскивает меня, чтобы расположить на мягком диване. Голова кружится, становится как-то холодно, отчего я дышу изо всех сил. Нужно не дать себе уплыть в обморок. Начинается движение, что я чувствую, но как-то отстраненно. Сережа дует мне в нос, отчего становится легче.
— Голову… подними… — запинаясь, прошу я его.
Любимый подкладывает сидоры, поднимая мне голову и плечи. Ощущение холода отступает, дышать сразу же становится легче. Эти симптомы я знаю, и они грустные — не вытянуло сердце постоянный стресс. Сережа обнимает меня, отчего становится спокойнее.
— Что? — спокойно спрашивает он меня, хотя в глазах его паника.
— Сэ-эн[10], похоже, — вздыхаю я. — Или адреналиновый шок.
— Несмешно, — констатирует Сережа. — Как здесь с медициной, неизвестно.
— А почему ты им поверил? — интересуюсь у него.
— Мальчишка этот, — любимый хмыкает, — из наших он, из мышей, понимаешь?
Я понимаю. Сережа просто встретил того, кто дал гарантию, никакой мистики. Значит, пока мы находимся в безопасности, а дальше посмотрим. Из-за своего состояния я смотрю только на любимого, а он пересаживается так, чтобы моя голова лежала на его ногах и сидорах. Пилотка давно свалилась, расплескав недозаплетенные волосы по снаряжению, но мне пока не до этого. Собственное состояние пугает так, что просто нет сил ни на что.
— Не пугайся, родная, — просит меня Сережа. — Войны уже нет, все будет хорошо.
— Куда мы едем? — интересуюсь я.
— В школе гадость какую-то нашли, — объясняет любимый. — Вот и эвакуировали всех. Но вот что я тебе скажу…
— М-м-м? — мычу я с вопросительной интонацией.
— Дети в основном запуганные, — сообщает мне он. — Поэтому работа будет.
Тут он прав: если дети запуганные — а при таких наказаниях оно само собой разумеется, — то сюрпризы возможны, причем любые: от съехавшей башни до цистита. Так что буду заниматься привычной работой, если продышусь. А я продышусь, если отдохну, потому что меня потихоньку отпускает.
— Все-таки, похоже, не сэ-эн, — сообщаю я любимому, что его очень радует.
— Значит, надо просто отлежаться, — делает он вывод. — Но тут есть нюанс — нам надо на разведку плюс с деньгами разобраться, а ты без меня…
— Не надо без тебя! — восклицаю я, ощутив укол страха. — Страшно…
— Вот и я об этом, — кивает Сережа, задумываясь.
Но долго думать нам не позволяют: транспортное средство останавливается. Видимо, мы прибыли, поэтому я пытаюсь встать, сразу же осознав, что номер дохлый. Не получится у меня сейчас встать на ноги. За окном слышится шум, детские удивленные голоса, какие-то разговоры, Сережа же просто гладит меня по голове, тем не менее держа винтовку под рукой.
Распахивается дверь, какая-то женщина уже хочет что-то спросить, но замирает. Она просто стоит и смотрит, молчит и Сережа, а у меня голова кружится, видимо, опять я себя адреналином подбодрила.
— Что с девочкой? — негромко интересуется женщина.
— Устала, — коротко отвечает любимый. — Вечный бой не сделал хорошо моей невесте.
— Невесте? — поражается незнакомка, сразу же куда-то убегая.
— Сюрприз, — говорю я, поражаясь тому, как слабо звучит мой голос.
— Не то слово, — вздыхает Сережа, продолжая меня гладить.
Некоторое время ничего не происходит, мне кажется даже, что о нас забыли, поэтому прикрываю глаза, погружаясь в дрему, из которой меня вырывает совсем другой голос. Он принадлежит женщине постарше. Я открываю глаза, чтобы увидеть ту, которую созерцала на странице справочника. Это царица местная, она расспрашивает Сережу о том, что со мной. Ну и рассказывает мой любимый и о рве с трупами, и о том, что вешали, и о попытке насилия, и о войне… Спокойно, неторопливо повествует мой любимый о той войне.
— Учитывая, что одежда на вас одинаковая, вы воевали? — интересуется царица.
— Да, — кивает Сережа, умалчивая о том, какой именно для нас оказалась эта война. — Вот и устала моя хорошая, да еще и о наказаниях ваших почитала…
— Они отменены! — безапелляционно заявляет она. — Такого точно не будет! Ходить-то может?
— Пока нет, — качает головой любимый. — Но мы сейчас пойдем на ручки и отнесемся…
— Я тяжелая для тебя, — почти шепчу я, потому что говорить очень уж тяжело.
— Своя ноша не тянет, — отрезает Сережа, заставляя меня сдерживать слезы.
— Не надо, — возражает царица. — Доверишься мне, девочка?
Я осторожно киваю, через мгновение оказавшись в каких-то очень теплых, ласковых руках, отчего не могу уже выдержать и плачу. Я стараюсь сдержаться, но непокорные слезы бегут по моим щекам, при этом я не понимаю, что происходит. Мотив именно для такой истерики мне не ясен, я будто становлюсь младше, но нельзя же, я врач, я должна держать себя в руках.
— Эх, сиротинушка… — вздыхает женщина, куда-то неся меня. — Все будет хорошо, как Милалика говорит.
— Все будет хорошо, — подтверждает голос любимого. — Отдохнет моя Варенька и снова будет деток лечить.
— Вы были лекарями на войне? — с ходу интересуется царица, внося меня куда-то. Я из-за слез не вижу, куда именно, только ощущаю что-то мягкое под собой.
— До войны, — вздыхает Сережа. — Ездили на карете к больным детям и лечили их.
Царица укладывает меня на что-то вроде кровати, а я так не хочу терять тепло этих рук, что плачу уже чуть ли не в голос. Но Сережа знает, что надо делать — он гладит меня, уговаривает, отчего я успокаиваюсь. Медленно, постепенно, но успокаиваюсь. Слезы иссякают, оставляя после себя глухую тоску. Ребенок я, на самом деле, а ребенку очень нужны тепло и ласка, а не петля на шее и полный ров трупов…
Плохо Вареньке, совсем моей родной нехорошо. Судя по тому, что я вижу, она устала, адреналин ей хорошо точно не делает, ну и качели эти постоянные. Значит, нужно полежать. Глядя на то, как она тянется к женским рукам, я понимаю: нехорошая у нас ситуация, не удержала контроль Варенька, оно и понятно, на самом деле, сиротство остается навсегда.
Находимся мы в трехэтажном доме, метрах в десяти от дворца. Уже интересно, потому как дворец ни с чем не перепутаешь. Либо собрали нас в качестве игрушек, во что я не верю, либо… либо не врут. Мальчиков, насколько я видел, отделили и куда-то увели, что, в принципе, логично. Меня не тронули, понятно почему. На разлуку Варя неизвестно как отреагирует, да и я тоже.
Женщина эта, принесшая Вареньку, уходит, а я продолжаю осматриваться, пока моя хорошая дремлет. На этот раз нас, похоже, поселили в гостинице: комната одна, обои темно-зеленые, гардины на окнах, стол, три стула, кровать, шкаф, санузел, все. Несколько лет жить в таких условиях, в общем-то, не проблема, я и не в таких условиях жил. Судя по спокойному дыханию, Варенька моя спит. Вот и хорошо, она пусть отдохнет, а я подумаю.
День сегодня настолько богат событиями, что у меня просто нет слов уже. Даже я, на самом деле, усталость чувствую и серьезную. Сейчас бы всосать чего-нибудь высокоградусного и спать, но это технически невозможно: мне сейчас двенадцать. Что будет, кстати, когда детская психика возьмет свой реванш, я представить не могу. Хорошо, если на слезы пробьет, а если на совсем другие вещи? Подготовка-то у меня о-го-го какая…
Отодвигаю тяжелые гардины, наблюдаю тренировку стражи. Что-то она мне напоминает, вот только что, не могу понять. Устал я, на самом деле, сильно устал, но расслабляться еще пока нельзя. У меня Вареньку на качелях качает, а все потому, что досталось ей намного серьезней, чем мне. Я-то что… Война — моя работа, хоть и дембельнулся, но все равно, я же офицер, а офицеров бывших не бывает. Вот Вареньку приложило так, что непонятно, как выдержала все это вообще.
— Нет! Нет! — вскрикивает любимая сквозь сон, и я спешу к ней, чтобы обнять и успокоить. Открываются такие родные глаза, сейчас полные ужаса.
— Ров приснился? — тихо спрашиваю я.
— Нет, — качает она головой, всхлипывает и начинает рассказывать.
Действительно игрались — вешали и обрезали веревку, были такие забавы у фрицев, я читал. Ну а потом и ров этот был, оказывается. Уничтожение, значит. Хотя я не помню, чтобы такое делали и со славянским населением, но, если сжигали в амбарах, почему не могли и в ров покидать? Вот и я о том же… Приснилась моей милой эпопея ее тела, значит. Странно, я считал, что такого уже не будет, давно же не было…
— Как думаешь, из-за чего мог присниться этот сон? — тихо спрашиваю я дрожащую девочку.
— Н-не… — она осекается и задумывается, как-то очень легко выходя из истерики. — Адреналин, Сереженька, — отвечает она мне. — И ласка еще, а потом ласка пропала и…
Понятно все. Дети мы, на самом деле, вот Варенька моя ребенок. Ей очень плохо без женских ласки и тепла, а меня просто не хватает, потому что у меня ровно такая же проблема. Сейчас надо мою милую переодеть, наверное, если не выдержала, но прямо сейчас я проверять не буду: это ничего не изменит, а плохо ей так, что лучше ничего не трогать.
Стук в дверь отвлекает меня от мыслей. Рефлекторно прихватив винтовку, подхожу к двери, открывая ее. На оружие я скорее опираюсь, чем кому-то угрожаю: усталость нарастает будто сама по себе, но я должен держаться. Ради Вареньки держаться!
— Здравствуйте, меня послали помочь, — за дверью обнаруживается девушка лет двадцати, одетая в платье, более похожее на униформу.
Увидев мой взгляд, она даже шаг назад делает: пугаю я ее сейчас. Понятно, что пугаю, устал я да любимая не пойми в каком состоянии.
— Не думаю, что вы нам сможете помочь, — горько произношу я. — Разве что скажете, где еды заказать можно и попить, лучше всего сладкого вина.
— А девочке разве не нужна помощь? — удивляется эта незнакомка.
— Ей нужно, чтобы ее не трогали, — вздыхаю я и, не закрывая дверь, возвращаюсь к опять задрожавшей Вареньке.
— Ой, вы истинные, да? — удивляется эта неизвестная помощница. — Я вам сейчас обед принесу! — обещает она и куда-то уносится.
— Тише, маленькая, тише, — глажу я любимую, которой совсем не весело. — Все будет хорошо.
Варя показывает, что не может говорить, но я целую ее, отчего она успокаивается. Понятно мне, что происходит, но сделать ничего нельзя. Совсем тут ничего не сделаешь, на самом деле, поэтому только уложить мою хорошую, покрепче обнять, и пусть спит. Одно мне ясно: Вареньку одну оставлять совсем не вариант, значит, все телодвижения у нас пока откладываются.
Тут еще нужно учитывать: дети в школе запуганные, значит, может сердце поплыть или еще чего веселого, а у нас ни укладки, ни стетоскопа банального нет. Ну да с этим разберемся, когда Варенька в себя придет, потому что сейчас она у меня в приоритете. Тут появляется давешняя девушка, а перед ней по воздуху летят два подноса, уставленные тарелками, но Варя не реагирует, да и я уже тоже. Все мои силы уходят на то, чтобы максимально обнять любимую.
— Вот, вы поешьте, — предлагает нам незнакомка. — А если что нужно будет, тут вот колокольчик…
— Спасибо, — нахожу я в себе силы поблагодарить. — Мы чуть попозже поедим.
— Совсем, знать, тяжко, — вздыхает она, покидая нас и аккуратно прикрывая за собой дверь.
А я понимаю: надо встать и покормить Вареньку. Пока еда теплая, надо покормить мою милую, ибо микроволновки тут нет, разогревать не на чем. Осторожно погладив Вареньку, я встаю, чтобы разобраться с едой. Двигаться мне надо быстро, ибо дрожать начинает моя милая. Ну да, судя по ее рассказу… Не должно это ей сниться, тело мертво было! То есть с нуля жизнь начинать должна, а она нет, что-то помнит, и хорошо бы что-то хорошее!
Взяв тарелку со щами, я усаживаюсь рядом с любимой. Вопрос о том, с ложки кормить или нет, вообще не рассматривается, у нее слабость, и сильная — она сама просто не сможет. Проблем я в этом не вижу, да и интимным процессом, как некоторые, не считаю. Мне нужно покормить ребенка, который сейчас — моя самая любимая девочка, и я ее покормлю, потому что так надо.