Пепел. Запах гари въелся в кожу, как последняя память о Логове. Каждый вдох напоминал о потере, о криках, о пламени. Я шла за Германом, не чувствуя ног. Он то и дело останавливался и оглядывался, словно не веря, что все это — реальность. Вета за все время не проронила ни слова, ее лицо превратилось в застывшую маску горя. С каждым шагом, отдаляющим нас от развалин, мое сердце сжималось от невосполнимой потери. Сколько жизней Логово отдало в эту страшную ночь? Сколько надежд обратились в прах?

Паша. Мы нашли его у подножия старой, развесистой сосны. Лежал, раскинув руки, словно пытался обнять землю, которую предал. В его глазах, уже потухших, читалось отчаяние.

Рядом лежал верный Сэм. Увидев меня, он даже не шелохнулся. Ни привычного радостного прыжка, ни виляющего хвоста, ни тыканья мокрой мордой в ладонь. Ни воя, ни скулежа — лишь тихие, изредка прорывающиеся вздохи. И этот вздох, полный тоски, резал сердце. Он потерял не просто хозяина, он потерял целый мир.

Шерсть его свалялась, взгляд был отстраненным, будто он смотрел сквозь меня, пытаясь найти за спиной что-то или кого-то, кого уже не было. Он часто поворачивал голову в сторону Паши, словно ожидая, что тот поднимется, почешет его за ухом и скажет: «Ну что, Сэм, идем гулять?». Но Паша молчал. И Сэм молчал вместе с ним.

Герман опустился на колени рядом с телом Паши, закрыл ему глаза. Вета стояла неподвижно, прислонившись к стволу сосны.

Я подошла к Сэму. Тихо присела рядом и осторожно погладила его по свалявшейся шерсти. Он не отреагировал, лишь чуть сильнее вздохнул.

— Бедный, Сэм, — прошептала я.

Я провела ладонью по его голове, стараясь передать хоть частичку тепла и сочувствия. Сэм вдруг слегка дрогнул, будто очнулся от глубокого сна. Он медленно повернул голову в мою сторону, и в его потухших глазах мелькнула искра узнавания. Он тихонько лизнул мою руку, и этот слабый жест прорвал плотину моих чувств. Слезы покатились по щекам. Не зная, что еще могу сделать, я просто сидела рядом с ним, гладя его и шепча слова утешения.

Герман стоял рядом, его взгляд, обычно такой твердый и уверенный, сейчас был полон скорби.

— Нам нужно уходить, — тихо сказал он. — Здесь больше ничего не осталось.

— Я заберу его с собой, — твердо сказала я, поворачиваясь к Герману.

Вета, казалось, даже не слышала нас. Она продолжала смотреть в пустоту, прислонившись к сосне, ее глаза были сухими, но полными невысказанной боли.

Герман лишь вздохнул. Я снова повернулась к псу.

— Сэм, пойдем со мной, — прошептала я, стараясь говорить как можно мягче и убедительнее. — Тебе будет хорошо. Я обещаю.

Я осторожно взяла его за ошейник, надеясь, что он хоть как-то отреагирует. Но пес не двигался. Он лишь слегка вздрагивал, словно от внутреннего холода.

— Сэм, ну же, — уговаривала я, осторожно поглаживая его. — Паша хотел бы, чтобы ты был в порядке. Чтобы ты жил. Пожалуйста… ради него.

Я хотела поднять пса, но как только мои руки вновь коснулись его, он тихо зарычал. Не злобно, скорее предостерегающе. Он не хотел, чтобы его трогали. Он хотел остаться здесь.

Герман подошел ближе, нахмурившись.

— Варь, оставь его, — сказал он. — Видишь же, он не хочет идти. Нельзя его заставить.

— Но он погибнет здесь! — воскликнула я. — Он не сможет выжить один!

— Он выбрал свое место, — тихо ответил Герман. — Иногда нужно уметь отпускать.

— Я понимаю, — прошептала я Сэму, отступая. — Ты хочешь остаться с Пашей.

Вета медленно подошла к нам, ее лицо по-прежнему оставалось бесстрастным. Она опустилась на колени рядом с Сэмом и положила руку на его голову.

— Спи спокойно, хороший мальчик, — прошептала она, и я впервые за долгое время увидела в ее глазах слезы.

Вета поднялась и, не говоря ни слова, направилась к тропинке, ведущей прочь. Герман, вздохнув, последовал за ней.

В последний раз я обняла Сэма, прижавшись к его свалявшейся шерсти.

— Прости меня, — прошептала я ему на ухо. — Прости, что я не могу тебе помочь.

Я поднялась и, не оглядываясь, догнала Германа. Взяла его за руку и почувствовала, как он сжал мою ладонь. Вета молча шла впереди, и я видела, как дрожали ее плечи. Мы уходили из Логова, оставляя позади пепел, смерть и разбитое собачье сердце.

Через некоторое время мы увидели впереди, словно мираж, небольшую церковь. Старенькая, обветшалая, но дающая хоть какую-то надежду на укрытие. А на ее покосившемся крыльце сидела Анна Маратовна с Олегом в руках.

Вета даже не изменила шаг, продолжая смотреть вперед, будто не замечая ничего вокруг. Герман замедлился, словно раздумывая. Я же, напротив, почувствовала прилив сил. Мы подошли ближе. Анна Маратовна подняла на нас глаза.

— Варя, — прошептала она, едва мы подошли ближе, ее голос был хриплым от усталости.

Я оторвалась от Германа и направилась к ней. Вета, как и ожидалось, осталась стоять в стороне, скрестив руки на груди. Герман последовал за мной, хоть и неуверенно.

— Анна Маратовна, — прошептала я, опускаясь на ступеньку рядом с ней.

Она взяла мою руку в свою, ее пальцы были холодными и сухими.

— Слава всем святым и тем, кто еще не сгорел, — сказала она. — А я уж думала, мне придется тебя из пепла выкапывать.

— И я рада видеть вас, Анна Маратовна, — устало улыбнулась я.

Она отстранилась, внимательно нас оглядывая, и спросила:

— Как Логово…?

Герман мрачно ответил:

— Логова больше нет.

— Что ж, значит, будем жить дальше, — твердо сказала она, обводя взглядом притихшую толпу. — Только надо решить, куда идти.

— Анна Маратовна, Женя, мой брат, говорил о какой-то базе, где безопасно. Он увез туда людей и оставил мне координаты.

Я покопалась в карманах и нашла чудом уцелевший листок. Маратовна прочитала, что там написано, и сказала:

— Это достаточно далеко. Дня три хода, если повезет. Путь неблизкий, через лес.

— У нас же есть Звезда, — тихо сказала я, вспомнив о лошади. — Кстати, где она?

— Пасется тут недалеко, — махнула рукой Маратовна. — Но она одна, а нас толпа. Выжившие в церкви. Их больше десяти. Так что лошадь откинет копыта раньше, чем мы до той базы доберемся.

И тут я осознала всю сложность ситуации. Людей много, еды нет, многие ранены и ослаблены. Три дня тяжелого перехода, и всего одна, пусть и сильная, лошадь.

Анна Маратовна задумчиво потерла подбородок. Но тут подала голос Вета:

— Была раньше конюшня у одного фермера, километрах в пяти отсюда. Но кто знает, что от нее осталось? И живы ли лошади…

— Нужно пойти, проверить, — уверенно сказала я, хотя уверенности не чувствовала. Единственное, чего мне сейчас хотелось — упасть на землю и поспать хоть несколько часов.

— Я пойду, — поддержал меня Герман.

Мы решили выдвинуться сразу, пока еще светло. Шансов, что на ферме кто-то остался живым, немного, но лучше попытаться, чем сидеть сложа руки и ждать неминуемого.

— Зайдите в церковь, — сказала Маратовна. — В чулане, который находится рядом с алтарем, есть несколько консервных банок. Это, конечно, не много, но лучше, чем совсем ничего. Мы уже поели и оставили вам.

— Откуда в церкви такие запасы? — удивилась я.

— Церковь могла запасаться продовольствием на случай голода или стихийного бедствия еще до катастрофы, — предположила Маратовна. — За алтарем удобное место для хранения, защищенное от посторонних глаз.

— Или прихожане могли жертвовать консервы и другие продукты в церковь для помощи нуждающимся, либо на случай непредвиденных обстоятельств, — сказал Герман.

— В любом случае, нам повезло. Там еще и посуда стоит. Идите есть.

Мы вошли внутрь. Зрелище было удручающим. На покосившихся скамьях сидели изможденные люди, кто-то стонал, кто-то тихо молился. В полумраке царила гнетущая тишина, прерываемая лишь детским плачем. Я прошла мимо скамей, стараясь не смотреть на лица людей, чтобы не сломаться окончательно под тяжестью их горя и безнадежности. Герман шел следом, его шаги эхом отдавались в полупустом помещении.

Я заметила женщину, укачивающую на руках маленькую девочку. Ребенок плакал тихо и надрывно, словно уже выдохся от горя. Это была Мия — дочь Зои.

Я подошла к ним и присела рядом на корточки.

— Как она? — тихо спросила я.

Женщина устало вздохнула и покачала головой.

— Плохо спит. Хнычет постоянно.

— Могу я подержать Мию?

Она немного поколебалась, но потом передала мне малышку. Мия перестала плакать, всхлипнув лишь пару раз, и протянула ко мне свои крохотные ручки. Я подхватила девочку и прижала к себе. Она прильнула ко мне, доверчиво уткнувшись носиком в плечо.

— Все будет хорошо, малышка, — прошептала я, хотя сама в это не до конца верила. Но что еще можно сказать ребенку, потерявшему мать и оказавшемуся в этом кошмаре?

Герман тем временем осторожно открыл дверь в чулан. Внутри и правда стояло несколько тускло поблескивающих банок. Он забрал их и подошел ко мне. Бережно передав девочку обратно женщине, я поднялась, и мы направились к выходу. Вышли из церкви и вдохнули свежий воздух. Солнце еще не село, но дни становились заметно короче.

Пока мы втроем делили скудный ужин, Маратовна хрипло сказала:

— Возьмите Звезду. Так будет быстрее.

Лошадь паслась неподалеку, спокойно пощипывая траву. Она встретила нас тихим ржанием и потянулась мордой к моей руке. Я ласково погладила ее по шее.

— Здравствуй, Звездочка. Готова к путешествию?

Звезда фыркнула в ответ, словно понимая каждое слово.

Я поймала взгляд Германа. В его глазах плескались тревога и решимость. Внезапно, меня захлестнула волна усталости и страха. Я резко подалась вперед и прижалась к Герману. Он крепко обнял меня в ответ. Тепло и запах его тела немного успокоили меня.

Он коснулся пальцами моего подбородка, приподнимая мое лицо. Его взгляд был полон нежности и любви. Я почувствовала его дыхание на своей коже. Наши губы встретились в нежном поцелуе. В нем было столько всего: и страх, и надежда, и обещание быть рядом, во что бы то ни стало. Это был самый важный поцелуй в моей жизни, глоток свежего воздуха посреди кошмара.

Когда мы отстранились друг от друга, Герман сказал:

— Поехали.

Оседлав Звезду, Герман помог мне взобраться. Вета осталась с Маратовной, чтобы присмотреть за людьми.

Дорога к ферме оказалась сложнее, чем я предполагала. Сначала мы ехали по относительно ровной местности, поросшей редкой травой. Но вскоре началась лесная чаща, заваленная поваленными деревьями и густым кустарником. Звезде приходилось осторожно пробираться сквозь заросли, то и дело спотыкаясь о корни.

Наконец, сквозь деревья показался просвет. Мы выехали на небольшую поляну, в центре которой виднелись полуразрушенные постройки. Ферма… От нее, казалось, мало что осталось. Главный дом зиял пустыми глазницами окон, крыша провалилась в нескольких местах. Амбар, стоявший чуть поодаль, был наполовину разрушен, а вокруг валялись обломки дерева и камней. И ни единого признака жизни. В моей душе теплилась надежда, что там найдется хоть что-то полезное. Хоть немного еды. Хотя бы одна живая лошадь.

— Надо осмотреть все, до последнего уголка, — сказал Герман. — Может, что-то и осталось.

Он спешился и помог мне слезть со Звезды. Лошадь устало фыркнула и уткнулась мордой в мое плечо, ища утешения. Мы оставили ее пастись на небольшой полянке, где еще сохранилась трава, и направились к главному дому.

Внутри царил хаос. Мебель была разбросана, обивка разорвана, повсюду валялись осколки стекла и обломки дерева. Казалось, здесь похозяйничали мародеры. Несмотря на это, мы тщательно обыскали каждый уголок, переворачивая матрасы, заглядывая в шкафы и ящики. Нашли несколько пустых консервных банок, ржавый нож и обрывок газеты. Ничего, что могло бы хоть как-то помочь.

Надежда таяла с каждой минутой. Герман с отчаянием пнул ногой обломок кирпича.

— Проклятье! — он нервно зачесал волосы назад. — Идем в амбар.

В амбаре было еще хуже, чем в доме. Крыша обвалилась, и сквозь дыры в стенах проникал дневной свет, рисуя причудливые тени. Запах стоял затхлый и плесневый. Среди развалин мы обнаружили сломанную телегу. Колеса валялись отдельно, ось перекосилась, оглобли сломаны.

И тут я увидела ее. В самом дальнем конце амбара, за грудой мешков с зерном, стояла она. Еще одна телега! Она была в лучшем состоянии, чем первая, хотя тоже нуждалась в ремонте. Одно колесо было сломано, но корпус остался целым.

— Герман! Смотри!

Он приблизился ко мне, и в его глазах засиял огонек надежды.

— Если мы сможем снять колесо с той телеги и поставить его сюда…

Герман тут же принялся осматривать находки. Он дергал за спицы, ощупывал дерево, проверял крепления. Его движения были быстрыми и уверенными.

— Кажется, все реально, — пробормотал он, вытирая пот со лба. — Только вот где мы возьмем инструменты?

Мы снова принялись рыскать по амбару, ощупывая каждую балку, заглядывая под каждый камень. Искали хоть что-нибудь, что могло бы помочь нам в ремонте. Нашли лишь кусок ржавой проволоки и обломок напильника.

— Этого явно недостаточно, — обреченно сказал Герман.

Я уже почти потеряла надежду, как вдруг мой взгляд упал на мешки с зерном, за которыми пряталась телега. Из одного из них, порванного в нескольких местах, сыпалось что-то темное.

— Смотри! — я указала на мешок. — Что это?

Он подошел ближе и наклонился, чтобы рассмотреть содержимое мешка.

— Кажется… это гречка! — в его голосе прозвучало удивление. — Да тут целая гора!

Он оттолкнул ногой порванный мешок, и за ним обнаружились еще несколько, целых и невредимых. С трудом оттащив их, мы увидели старый, но крепкий деревянный ящик. Внутри, к нашей огромной радости, лежали инструменты. Ржавые, но вполне пригодные: молоток, несколько гаечных ключей, даже пара клещей.

Мы принялись за дело, не теряя ни минуты. Спустя некоторое время, измазанные грязью и уставшие, мы стояли, глядя на нашу работу. Колесо было установлено. Телега, хоть и выглядела потрепанной, была готова к использованию. Мы с Германом переглянулись, и я почувствовала, как в душе разгорается надежда.

Внезапно тишину поляны пронзило отчетливое лошадиное ржание. Мы замерли, прислушиваясь. Звезда ответила встревоженным фырканьем. Ржание повторилось, на этот раз ближе и громче.

Мы осторожно двинулись в направлении, откуда доносилось ржание, пробираясь сквозь колючие ветви. И вот, за кустами, мы увидели ее.

Это была кобыла, масти, схожей со Звездой, но чуть крупнее. Она стояла, привязанная к обломку изгороди, вся всклокоченная и испуганная. В глазах читался испуг и голод. Она то и дело ржала, словно звала на помощь. Судя по всему, она провела здесь какое-то время, предоставленная сама себе.

— Тише, тише, — прошептал Герман, медленно приближаясь к кобыле. — Мы не причиним тебе вреда.

Лошадь дернулась, но не попыталась убежать. Герман осторожно протянул руку и погладил ее по шее. Она фыркнула и прижалась головой к его ладони.

— Хорошая девочка, хорошая, — приговаривал Герман, успокаивающе поглаживая лошадь. — Кажется, она давно тут одна. Посмотри, какая худая.

Мы освободили кобылу от изгороди и отвели ее к Звезде. Лошади обнюхали друг друга, а затем мирно начали пастись вместе.

— Что будем делать? — спросила я, гладя Звезду по мягкой гриве.

В глазах Германа блеснул азарт.

— Запрягаем телегу.

Это был сумасшедший план, но у нас не было выбора. Мы вернулись к амбару и принялись искать упряжь. К счастью, мы нашли несколько обрывков кожи и веревок, с помощью которых смогли соорудить подобие сбруи. Работа была кропотливой и занимала много времени, но мы работали слаженно и быстро.

Когда сбруя была готова, мы осторожно подвели кобыл к телеге. Запрячь двух лошадей в одну телегу, конечно, было не идеальным решением, но в нашей ситуации другого выхода не было. Звезда спокойно приняла постромки, а вот вторая лошадь нервничала и лягалась. Герману пришлось долго и терпеливо ее успокаивать, прежде чем она позволила закрепить упряжь.

Наконец, после долгих усилий, лошади были запряжены, мешки с гречкой загружены. Герман уселся на облучок, а я села рядом с ним. Он натянул вожжи, и лошади, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, двинулись с места. Телега скрипела и дрожала, но ехала. Мы медленно покидали разрушенную ферму.