Солнце, словно раскаленный уголь, медленно тонуло за горизонтом, раскрашивая небо в яростные багряные и оранжевые полосы. Этот пылающий закат, который в обычных обстоятельствах восхитил бы меня, сейчас казался лишь еще одним издевательством над моим измученным телом. Каждый отблеск, казалось, прожигал уставшие глаза.

Я чувствовала себя так, словно меня выжали до последней капли. Сутки без сна, постоянное напряжение, погоня, дикая схватка с Дэном… Все это давило на меня неподъемным грузом.

Тело ныло от каждого движения. Мышцы, особенно в плечах и спине, горели от напряжения, накопленного за долгую поездку на неудобной телеге. Каждая кочка отзывалась острой болью, словно раскаленный гвоздь вонзался в кости. Я с трудом сдерживала стоны, стараясь не показывать Герману, как мне тяжело.

Мир казался размытым и нереальным, словно увиденным сквозь мутное стекло. Звуки доносились приглушенно. Хотелось просто упасть на землю и уснуть, забыв обо всем на свете. Но я знала, что не могу себе этого позволить. На моих плечах лежала ответственность. И эта мысль не позволяла расслабиться и поддаться изнеможению. Я заставила себя выпрямиться, глубоко втянуть воздух. Я должна быть сильной. Еще немного. Еще чуть-чуть. Ради всех выживших. Ради себя.

Но сейчас, глядя на приближающуюся церковь, я понимала, что нахожусь на пределе своих возможностей. Мне нужен отдых. Мне нужен сон. Мне просто нужно, чтобы это все закончилось. И я надеялась, что внутри церкви меня ждет хоть немного покоя.

Я взглянула на Германа. Он сидел рядом, сгорбившись, и казался лишь тенью того уверенного и решительного человека, каким я знала его еще совсем недавно. Его обычно живые, серые глаза потускнели, а вокруг них залегли темные круги. На щеках пролегла сеть морщин, будто время в одночасье набросило на него свою тяжелую руку. Его руки, крепко сжимавшие вожжи, казались одеревеневшими от напряжения. Даже его дыхание было тяжелым и прерывистым.

Мы увидели Вету. Она нервно расхаживала возле входа, вглядываясь вдаль. Увидев нас, она бросилась навстречу.

— Слава богу, вы вернулись, — прошептала Вета, подбежав к телеге и помогая мне слезть. Ее руки дрожали, но в глазах горел огонек надежды. — Я так волновалась. Думала, с вами что-то случилось.

Утомленные до предела, мы с Германом рухнули на пол церкви, не обращая внимания на окружающих людей. Куча старого тряпья, собранного Ветой, казалась сейчас мягче королевской кровати. Я прижалась к Герману, ища хоть немного тепла в его уставшем теле. Он обнял меня в ответ, крепко, как будто боялся, что я исчезну, если он ослабит хватку. Будто прочитав мои мысли, он прошептал:

— Надеюсь, в этот раз ты не сбежишь от меня.

— Сбежать? Герман, да я даже до двери доползти не смогу. Разве что меня кто-нибудь на тележке вывезет.

— Тогда я спокоен, — пробормотал он, сильнее прижимаясь ко мне. — Обещаю, не позволю никому тебя увезти. Ни на тележке, ни пешком.

— Я никуда не собираюсь, Герман, — прошептала я, засыпая. — Мы выберемся из этого. Вместе.

А потом меня поглотила тьма, и на какое-то время я смогла забыть о размытом и нереальном мире, о приглушенных звуках, об ответственности и изнеможении. Только тепло Германа и смутная надежда на лучшее оставались со мной в этом кратком забытьи.

Я проснулась на рассвете. Холодный, серый свет проникал сквозь узкие окна церкви, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Тело все еще ныло, но после нескольких часов сна боль стала терпимее. Герман все еще обнимал меня, его дыхание было ровным и спокойным. Я осторожно высвободилась из его объятий, стараясь не разбудить.

В церкви царила полумгла. Никого не было, кроме Веты, сидящей на скамье возле одного из окон. Ее лицо было измученным, но взгляд оставался твердым и решительным. Увидев меня, она слабо улыбнулась.

Я поднялась на ноги, ощущая голод и жажду, и подошла к ней.

— Как ты? — спросила я.

— Так, будто весь мир рухнул, — ответила Вета, и ее голос дрогнул.

Я присела рядом с ней, чувствуя, как усталость снова наваливается на меня.

— Понимаю, — прошептала я. — Потеря Логова… это больно. Я вижу, как тебе тяжело.

Вета глубоко вздохнула, стараясь взять себя в руки.

— Я… я думала, что пережила худшее, — призналась она. — Когда все началось, когда моя семья… Но Логово… мы строили его вместе. Каждый камень, каждая доска, каждая щепка — все было пропитано надеждой. Там мы пытались создать новый дом, новую жизнь. А теперь… теперь и этого нет.

Ее глаза наполнились слезами, и она отвернулась к окну.

— Я знаю, что не должна так себя вести, — продолжила она, сглатывая комок в горле. — Я должна быть сильной, ради остальных. Но… я больше не могу. Не могу, Варя!

Я обняла Вету за плечи, ощущая, как она дрожит.

— Не нужно быть всегда сильной, — сказала я. — Это нормально — чувствовать боль, особенно после всего, что мы пережили Потерять дом, друзей, близких… Это тяжело. Очень тяжело. Не вини себя за то, что тебе. больно.

Вета вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— А еще… когда я увидела Сэма, собаку Паши, — прошептала она. — Он остался возле его тела… не подпускал никого. Просто лежал там, скулил и лизал ему руку. Это… это сломило меня окончательно. Мне захотелось лечь рядом с Логовом, как Сэм, и просто… перестать чувствовать.

Я крепче сжала ее плечи.

— Я понимаю, Вета. Это ужасно. Несправедливо. Все, что происходит — это несправедливо. Но мы не можем сдаваться. Мы должны быть сильными, не только ради остальных, но и ради себя.

Я замолчала на мгновение, подбирая слова.

— Знаешь, — продолжила я, — когда я думаю о том, что нас ждет впереди, я тоже чувствую страх и отчаяние. Но потом я вспоминаю, ради чего мы сражаемся. Ради тех, кто погиб, ради тех, кто выжил, ради будущего. И это дает мне силы. — Я посмотрела Вете в глаза. — Твоя боль — это нормально. Позволь себе ее почувствовать, выплачь ее, но не позволяй ей поглотить тебя. Мы вместе. Мы выберемся из этого. Вместе.

Вета слабо улыбнулась.

— Спасибо, — прошептала она. — Мне нужно было это услышать.

— Ты не одна, Вета, — сказала я. — Мы все чувствуем себя так же. Просто не все признаются в этом. — Я глубоко вздохнула. — На базе… на базе, куда мы направляемся, все наладится. Будет безопасное место, где мы сможем перевести дух, собраться с силами и… может быть, даже начать все сначала.

— Ты веришь в это? — спросила Вета, с сомнением глядя на меня.

— Я должна верить, — ответила я, глядя в окно. — Если мы потеряем надежду, то тут же проиграем.

Я встала со скамьи.

— Пойду, разбужу Германа и поищу что-нибудь поесть. Нам всем нужно подкрепиться.

Я протянула Вете руку, и она приняла ее, позволяя мне поднять себя.

— Маратовна на улице готовит гречку с консервами, — сказала Вета.

В животе у меня заурчало от одной мысли о горячей еде. Вета вышла на улицу, а я, ощущая легкую тревогу за ее состояние, направилась к Герману. Он лежал, свернувшись калачиком под тонкой тканью.

Я присела рядом с ним на пол и тихо позвала по имени. Он не ответил. Я протянула руку и убрала прядь волос, упавшую ему на лоб, провела кончиком пальца по шраму.

— Герман, просыпайся.

Он лишь промычал что-то невнятное. Я улыбнулась и наклонилась еще ближе, коснувшись его губ своими. Это был легкий, нежный поцелуй, словно прикосновение бабочки. Герман застонал во сне и повернулся ко мне. Я повторила поцелуй, на этот раз немного смелее, чувствуя, как его губы приоткрываются в ответ.

Он издал тихий вздох, и его рука медленно поднялась, нащупывая мою. Наши пальцы переплелись.

— Ммм… — пробормотал он и приоткрыл глаза. Его взгляд был затуманенным и сонным.

— Доброе утро, соня, — прошептала я, снова целуя его, на этот раз уже более уверенно. Он обнял меня за талию и притянул к себе.

— Буди меня теперь так всегда, — пробормотал он, прижимаясь лицом к моей шее.

Его руки крепче сжали мою талию, и я ощутила, как его пальцы начинают медленно скользить вверх, под кофту. Легкий озноб пробежал по моему телу.

— Герман… — прошептала я, чувствуя, как его прикосновения становятся более настойчивыми.

Он не ответил, лишь продолжал нежно целовать мою шею, одновременно исследуя пальцами контуры моей спины. Я знала, куда это ведет, и часть меня отчаянно этого хотела. Но другая, более рациональная часть, напоминала о том, где мы находимся и в какой ситуации. Вокруг люди, голод и неопределенность. Сейчас не время для этого.

Я взяла его лицо в свои руки и нежно отстранилась.

— Идем, — тихо сказала я, проводя пальцем по его щеке. — Маратовна гречку с консервами приготовила. Нужно поесть.

— Пять минут, — прошептал он, — всего пять минут…

Он снова прильнул к моим губам, и я почувствовала, как сопротивление тает. Его руки стали более настойчивыми. Я прикрыла глаза, позволяя себе насладиться моментом.

— Герман… — простонала я, чувствуя, как его поцелуи становятся все более страстными.

Он оторвался от меня, тяжело дыша.

— Хорошо, — сказал он, — ты права. Но позже я обязательно наверстаю упущенное.

Он сел, неохотно отпуская меня, потер глаза и пригладил волосы. Я поднялась на ноги, чувствуя жар от его прикосновений на все еще пылающей на коже.

— Идем, пока все не съели, — сказала я и протянула ему руку. Он, улыбнувшись, принял ее, позволяя мне поднять его с пола. Он все еще выглядел немного сонным.

На улице нас встретил густой аромат гречки с тушенкой. Маратовна суетилась возле большого котла, помешивая содержимое огромной ложкой. Вокруг нее собрались люди, с нетерпением ожидающие свою порцию.

Мы встали в очередь, и Герман приобнял меня за плечи, прижимая к себе. Маратовна, заметив нас, подмигнула мне, а потом грозно обвела взглядом тех, кто пытался протиснуться вперед.

— Куда прешь, соловей? — сказала она, обращаясь к мужику, пытавшемуся проскочить между двумя женщинами. — Встань, как все, и жди! А то я тебе сейчас ложкой по лысине настучу, чтоб помнить, кто тут главный по раздаче! И нечего глазами хлопать, на тебя гречки меньше не станет, если постоишь пять минут!

Еда пахла божественно, и урчание в моем животе становилось все громче.

Получив свои порции, мы отошли в сторону и присели на старый покосившийся ящик. Герман ел с аппетитом, не отрываясь от тарелки, а я наблюдала за ним и улыбалась. В такие моменты, когда он был рядом, все казалось не таким уж и страшным. Мы были вместе, и это было главным.

После завтрака, пусть и не самого изысканного, жизнь казалась чуточку, самую малость, легче. Но впереди оставалась дорога до базы, и предстояло решить, как ее преодолеть всем.

К нам подошла Маратовна, а за ней и Вета.

— Так, народ, внимание! — сказала Маратовна, вытирая руки о грязный передник. — Совещание! Как добираться будем? Телега эта всех нас не выдержит.

Она действительно выглядела жалкой и ненадежной, скрипела при малейшем движении.

Герман, нахмурившись, почесал подбородок.

— Вариантов немного, — проговорил он, оглядывая толпу измученных людей. — Либо часть идет пешком, а остальные на телеге, либо…

— Либо ищем еще транспорт, — закончила за него Вета. — Но где мы его здесь найдем? В окрестностях все разграблено и брошено.

— Попробуем распределить вес, — сказала я. — Самых слабых и ребенка — на телегу. Остальные — пешком. Будем меняться по очереди. Так, возможно, протянем некоторое время, а там видно будет.

Предложение приняли, и начались сборы. Маратовна руководила процессом, рассаживая на телегу самых изможденных. Вета помогла забраться женщине, держащей в руках Мию. Герман обходил людей, подбадривая их, вселяя надежду на благополучный исход. Я помогала собирать вещи, стараясь распределить их равномерно, чтобы телега не перевернулась на первой же кочке.

Тяжело было смотреть на обреченные лица людей. Но никто не роптал. Все понимали, что это единственный шанс выбраться.

Наконец, все было готово к отъезду. Телега, скрипя и покачиваясь, тронулась с места. Люди двинулись следом, медленно, но уверенно. Мои ноги гудели от усталости, и я чувствовала, как пот струится по лицу и телу. Герман предложил мне отдохнуть, но я отказалась, зная, что другим еще хуже. Маратовна, шагавшая рядом, громко ругалась на все на свете, но ее энергия, казалось, поддерживала остальных.

Казалось, что этот путь никогда не закончится. Пейзаж вокруг не радовал глаз: выжженная земля, покореженные деревья, разрушенные дома. И лишь изредка встречались жалкие остатки былой жизни — одинокие цветы, пробивающиеся сквозь пепел. Эти цветы — маленькие, но упорные — казались невозможным чудом, крошечными маяками надежды в этом море отчаяния.

Я заметила один особенно яркий цветок, прижавшийся к обломку кирпичной стены. Маленький, небесно-голубой, он словно впитал в себя всю чистоту и нежность, которой так не хватало вокруг. Я сорвала его и протянула Вете. Она посмотрела с удивлением, а потом взяла и прицепила его к своей грязной, порванной куртке.

— Спасибо, — прошептала она.

Вдруг телега дернулась и остановилась. Послышался сдавленный стон. Подбежав, мы увидели, что одно из колес сломалось, увязнув в глубокой яме. Маратовна выругалась так, что, казалось, задрожала земля. Герман осмотрел поломку, нахмурившись.

— Ну вот и приехали, — обреченно произнес он. — Без колеса дальше не сдвинемся.

Отчаяние снова повисло в воздухе, сдавливая горло. Люди молча смотрели на сломанную телегу, словно ожидая, что она чудом починится сама. Вета крепче прижала к себе цветок, словно он мог дать ей сил.

— Дальше придется идти пешком, — сказал Герман, и вокруг послышались возмущенные голоса. — Но это пока. Уверен, впереди мы что-нибудь найдем.

Маратовна, не переставая браниться, предложила выгрузить вещи и, не теряя времени, отправиться в путь. Началась суматоха. Слабые, с трудом поднявшись, ковыляли в сторону обочины. Вещи сгрузили на землю, образовав небольшой холмик посреди выжженной равнины. Мия, проснувшись от шума, заплакала. Вета взяла ее у женщины и принялась ее успокаивать. Герман, сохраняя невозмутимость, принялся распределять ношу между оставшимися в силах. Каждому досталось по мешку или свертку.

И снова в путь. Без телеги идти стало еще тяжелее. Шаг за шагом мы продвигались вперед. Усталость валила с ног, но никто не останавливался.

К вечеру нам повезло — мы наткнулись на чудом уцелевший дом.

Он был покосившийся, с провалившейся крышей в одном месте, но стены стояли крепко. Герман первым проверил здание, осторожно заглядывая в темные проемы окон и прислушиваясь к каждому шороху.

— Чисто! — крикнул он, и на лицах людей появилась робкая надежда.

Внутри царил хаос: мебель была перевернута, вещи разбросаны, а пыль толстым слоем покрывала все поверхности. Мы разбрелись по дому в поисках чего-нибудь полезного. Я заглянула в покосившуюся кладовку. В углу, покрытые паутиной, стояли банки с консервированными овощами, прозрачные пакеты с крупами и мукой. Одна из женщин нашла в ванной комнате остатки мыла и тюбик зубной пасты — настоящая роскошь в нашем нынешнем положении.

Маратовна, ворча и отряхиваясь, нашла в одной из комнат старые, истрепанные одеяла и матрасы. Они были грязные и пахли плесенью, но лучше спать на них, чем на голой земле.

Вета расположилась с Мией в дальней комнате, пытаясь обустроить хоть какое-то подобие уюта. Маратовна принялась разводить костер во дворе, используя обломки мебели. Герман ей помогал, а я принесла найденную еду.

Вскоре над двором заклубился дым, разнося по округе запах гари и надежды на горячую еду. Костер разгорался, освещая лица усталых путников, собравшихся вокруг него. Маратовна колдовала над котелком, добавляя в кипящую воду найденные в кладовке овощи и немного крупы. Аромат похлебки, хоть и скудной, казался божественным.

Ноябрь выдался на редкость теплым, и хотя в воздухе уже чувствовалось приближение зимы, ледяной хваткой она пока не сковывала землю. Люди, долго шедшие пешком, изрядно вымотались, и теперь, сменяя друг друга, отправлялись к реке, чтобы смыть с себя дорожную пыль и пот. Мы с Германом, задержавшись, оказались одними из последних, кто решился окунуться в бодрящую ноябрьскую реку.

Река оказалась узкой, но достаточно глубокой. Герман отошел чуть в сторону, чтобы дать мне возможность умыться и немного привести себя в порядок. Вода обжигала тело, но это была приятная свежесть после утомительного дня. Тело мгновенно покрылось мурашками. Я быстро ополоснулась, стараясь смыть с себя слои грязи и копоти кусочком мыла. Раны, оставленные Дэном, неприятно щипало. Синяки на боках и руках пульсировали болью. Волосы слиплись от пыли, и я несколько раз окунула голову в реку, пытаясь их промыть. Я вынырнула, откинув мокрые пряди назад. Стало немного легче дышать.

Оглянувшись, я увидела Германа, стоящего неподалеку. Он стоял по колено в воде и смотрел на меня. В его глазах было что-то такое, что заставляло сердце биться быстрее. Я не могла отвести глаз от его обнаженного торса — сильного, мускулистого, покрытого капельками воды. Герман был прекрасен, словно сошел со страниц старинной легенды.

Я шагнула к берегу, дрожа не только от холода. Герман оттолкнулся от коряги и сделал шаг навстречу. Расстояние между нами сокращалось с каждым ударом моего сердца. Я взяла полотенце, валявшееся на камне, и попыталась хоть немного вытереться, но руки тряслись, и это получалось неловко.

Герман перехватил полотенце и начал осторожно промокать мои волосы. Его прикосновения были такими нежными, такими бережными, что по коже побежали мурашки. Я закрыла глаза, наслаждаясь моментом.

— Ты прекрасна, — прошептал он, и его дыхание коснулось моей щеки.

Я открыла глаза и утонула в глубине его взгляда.

— Холодно, — сказала я, дрожа.

— Я тебя согрею, — пообещал Герман и медленно наклонился ко мне.

Я затаила дыхание. Его губы коснулись моих, сначала нежно и робко, словно пробуя на вкус, а затем с нарастающей страстью и уверенностью. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня к себе еще ближе. Я чувствовала, что он дрожит, так же, как и я.

Поцелуй был долгим и жадным, словно мы оба боялись, что он закончится. Я обвила руками его шею, отвечая на его страсть. Холод реки и усталость прошедшего дня отступили, уступив место жару и желанию. Мир сузился до ощущений: тепло его тела, вкус его губ, биение наших сердец в унисон.

Я провела кончиками пальцев по его груди, ощущая упругость мышц и легкую дрожь, пробежавшую по его телу. Он перехватил мою руку и поднес ее к своим губам, целуя каждый пальчик.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, и его дыхание обожгло мою кожу.

Он медленно опускался ниже, оставляя жаркие поцелуи на моей шее и плечах. Когда он коснулся губами моей груди, я выгнулась навстречу его ласке. По телу разлилось сладкое томление, стало жарко, и я застонала. Мои пальцы судорожно вцепились в его волосы. Каждое его прикосновение было словно электрический разряд, заставляющий меня дрожать от возбуждения. Вспыхнувшая страсть вытеснила боль от ран и синяков, словно их и не было.

Я совсем потеряла контроль над собой, отдавшись во власть его прикосновений. Ноги подкосились, и я едва не упала, но он крепко держал меня, не давая опуститься на землю. Его поцелуи становились все более требовательными, а я отвечала на них с не меньшей страстью.

Он поднял меня на руки, и я обвила ногами его талию. Он осторожно опустил меня на полотенце. Я посмотрела на него, и в его глазах я увидела ту же страсть, что бушевала во мне. В этот миг не существовало ничего, кроме нас, наших переплетенных тел и непреодолимого желания быть вместе. Звуки внешнего мира растворились, и остался лишь ритм наших сердец, бьющихся в унисон.

Время потеряло свой смысл. Были только ощущения: жар кожи, учащенное дыхание, глухие стоны, растворяющиеся в тишине. Каждое касание, каждый поцелуй отзывались взрывом новых чувств, поднимая нас все выше и выше по спирали наслаждения. Я чувствовала себя хрупкой и сильной одновременно, полностью отданной во власть этой бушующей стихии, центром которой был он.

Когда мы достигли вершины, взрыв чувств ослепил меня, и я потеряла связь с реальностью. После того, как буря утихла, мы лежали, обессиленные, в объятиях друг друга, наслаждаясь тишиной и покоем.

Это была не та любовь, о которой пишут в романах, с цветами и ухаживаниями. Это была любовь, закаленная страхом, отчаянием и необходимостью выжить. Я знала, что будущее непредсказуемо. Мы могли погибнуть завтра. Но сегодня, здесь и сейчас, я чувствовала себя живой. Благодаря ему.

Когда мы вернулись к костру, Маратовна уже разливала горячую жидкость по тарелкам. В каждом движении чувствовалась забота, словно она отдавала частичку себя, чтобы поддержать угасающие силы этих измученных людей. Люди, опаленные горем и лишениями, сидели вокруг костра, словно тени. Лица, изрезанные морщинами, потускневшие глаза, в которых все еще тлела искорка надежды. Ели молча, не отрываясь от своих мисок, жадно глотая каждый кусочек. В этом молчании не было обиды или злости, лишь смирение и благодарность за то, что есть.

Я села рядом с Германом, устроившись поближе к костру. Взяла в руки свою миску и осторожно попробовала похлебку. Простая, почти безвкусная, сваренная из скудных припасов, она казалась сейчас самой вкусной едой на свете. Каждый глоток отзывался теплом не только в животе, но и в самой душе. В этом единении, в этом общем горе и этой скромной трапезе было что-то невыразимо ценное. Вкус жизни, пусть и горький, ощущался острее, чем когда-либо.

Счастье — оно вот, здесь. В тепле костра, в молчаливой поддержке товарищей, в простой похлебке, дающей силы жить дальше. Мы выжили, и это уже немало.

Насытившись, я отложила миску и прикрыла глаза, наслаждаясь теплом костра, проникающим в озябшие кости. Но блаженство длилось недолго. Далекий рокот, сперва едва различимый, стал нарастать, превращаясь в гул. Это был звук большой, мощной машины.

И она приближалась.

Все вокруг замерло. Ложки повисли в воздухе, лица обратились в сторону шума. В глазах вспыхнул страх.

— В дом! Все в дом! — крикнул Герман, хватая меня за руку.

Мы бросились к покосившейся двери, за нами потянулись остальные, спотыкаясь и роняя свои миски. Внутри, прижавшись друг к другу, мы затаили дыхание, вслушиваясь в приближающийся рев. Каждый представлял самое худшее: облаву, мародеров, новые лишения.

Я выглянула в щель между досками. И увидела грузовик.

Он остановился прямо перед домом, взревев напоследок двигателем и выпустив облако сизого дыма. Из кабины выпрыгнул человек в форме, держа автомат наготове.

И тут я узнала его.

— Безликий! — крикнула я и бросилась к двери. Герман пытался удержать меня, но я сказала, вырываясь: — Это наши! Это свои!

Страх ушел, уступив место лихорадочному волнению. Я рывком открыла скрипучую дверь и бросилась к другу, не обращая внимания на предупреждающие крики за спиной.

Безликий опешил, увидев меня. Опустил автомат, на его лице промелькнуло узнавание, сменяясь облегчением.

— Вообще-то, меня зовут Майк, — сказал он чуть смущенно. — Почему ты меня так называешь?

Я бросилась к нему в объятия, плача и смеясь одновременно. За его спиной из кузова машины начали выпрыгивать другие солдаты. Лица некоторых мне были знакомы. Они осматривались, настороженно сканируя обстановку, готовые к любой неожиданности.

— Где Женя? — с замиранием сердца спросила я.

— Он на базе. Послал нас за вами.

— Но как вы нас нашли? Я думала, нас все потеряли…

Безликий показал на серебрянную цепочку, выглядывающую из-под моей грязной рубахи. — Там датчик слежения. Женя настоял.

Кулон, подаренный мне Женей, оказался не просто украшением, а символом спасения и связи с теми, кто нас не забыл.

Из дома стали выходить люди. Они опасливо смотрели на военных.

Безликий, а точнее Майк, громко сказал, чтобы слышали все:

— Вы в безопасности. Мы отвезем вас на укрепленную базу. Там есть еда, вода, медикаменты и, главное, защита.

В мгновение ока дом опустел. Все, что у нас было, поместилось в небольшие мешки и котомки. Я смотрела на удаляющуюся избушку, пока она не скрылась за деревьями, и улыбалась.

Домой. Мы едем домой.