Веселая компания вскоре покинула лазарет, оставив меня одну. Мне стало не по себе одной в белых стенах. Я крутилась в постели и не знала, чем себя занять. Не вытерпев, осторожно поднялась. Слабость осталась, но незначительная. Я подошла к зеркалу, взглянула на себя. Рыжие, почти красные волосы и зеленые глаза на бледном лице смотрелись ярче, чем прежде. Родинка над губой и шрам возле уха проявились отчетливей. Иллюзия спала. Теневик предупреждал, что такое возможно, если магический резерв самого носителя будет под угрозой истощения. Собственно, это и произошло. Почему только Гила не сказал об этом? Хотя он и так видел меня настоящей, возможно, не придал этому значения.

Долго сидеть одной и ничего не делать мне быстро надоело. Сняв длинную рубашку, выданную в лазарете, я переоделась в свое плате и вышла из палаты. В коридоре было пусто, однако за соседней дверью слышался голос помощницы целителя. Девушка упорно объясняла кому-то, что зелья для того и предназначены, чтобы лечить, а не убивать. Какой-то парень рьяно отказывался от лекарства. Его искаженный голос был мне смутно знаком, и я заглянула в щель приоткрытой двери.

На постели связанный по рукам и ногам лежал Пит. Кожа на лице высохла, в глазах плещется безумие, жажда растерзать всех обидчиков. Будто сейчас накинется на молоденькую помощницу лекаря.

Я вскрикнула от этого ужасного зрелища, чем привлекла к себе внимание. Девушка всполошилась, открыла дверь, стала просить меня уйти и не мешать. Я же не могла сдвинуться с места.

— Что с ним произошло? Почему он связан?

Студент стал вырываться из пут. Веревки жгли его запястья, но он с безудержным рвением пытался высвободиться.

— Эйта Рид, вернитесь к себе.

— Нет, постойте. Это же Пит, он… Что с ним? — вскрикнула я.

Сзади меня обхватили за плечи и насильно развернули, пряча страшную картину от моих глаз. Я встретилась взглядом с Гилатером. Он скривился — явно сожалел, что я это увидела.

— Пойдем, Лина. Тебе нужно отдыхать.

— Что с ним? Гила, скажи.

Ректор ведет меня в мою палату, а я не хочу туда возвращаться. Мне страшно. Такое чувство, что если вернусь, то стану как он. Как Пит! Превращусь в безумную, прикованную к кровати. Меня свяжут, я буду кричать не своим голосом, чтобы отпустили. Увидев отчетливо эту картину в своей голове, я резко остановилась.

— Нет, только не туда, прошу.

Глава академии нахмурился, но кивнул. Прижал меня к себе и повел по коридору, прочь из лазарета.

Под впечатлением от увиденного я не сразу сообразила, куда меня привели. Гила аккуратно посадил меня на кровать, но она точно не моя. Осматриваю комнату, вижу тяжелые портьеры, закрывающие окна. Приглушенный свет, мужская обстановка. Массивный бельевой шкаф, тумба и два кресла немаленького размера. Сама я сижу на темном покрывале здоровенной кровати с деревянными резными стойками для устойчивости и прочности спального места.

— Это мои комнаты. Здесь ты под присмотром, пока не поправишься. Стеснять тебя не буду, все в твоем распоряжении. Можешь принять ванну, а я пока принесу еды и рекомендации от целителя.

Гила вышел из спальни, а я упала спиной на постель. Пока мы шли сюда, я успела себя так накрутить, что готова была признаться во всех грехах. Надумала, что именно мой дар мог так повлиять на подростка. Но такого раньше не было. Воздействие на ауру всегда проходило положительно для человека. Значит, это не моя вина. Но все же стоит рассказать об этом Гилатеру.

Приняв душ, я обернулась три раза халатом Гилы, завязав пояс на талии. Прошла в комнату, ту самую, где мы впервые встретились с ректором. Громоздкий стол сейчас стоял на своем месте, а не был перевернут вверх тормашками. Документы полностью закрывают столешницу. Их здесь много. Нагромождение папок, книг, бумаг — все смешалось. На краю стола стоит огромная кружка и тарелка с недоеденным бутербродом.

— Ты когда-нибудь отдыхаешь? — покачала я головой.

— Конечно, но сама знаешь, сейчас не до отдыха, — усмехнулся появившийся ректор. — Принес тебе обед.

Он засуетился. Посмотрел на стол и, не найдя на нем свободного места, поставил поднос с едой на стул. Я поджала губы, чтобы не рассмеяться. Гила же почесал затылок, обдумывая, на чем мы будем сидеть. Покрутился вокруг себя. Что-то недовольно буркнул и предложил пройти в спальню. Взял стул вместе с подносом, поставил его напротив кресел в личных покоях и пригласил меня сесть в одно из них. Я не стала говорить, что спальня не предназначена для обедов, побоялась, что, если скажу, ректор сломается. Он совершенно не приспособлен к бытовым невзгодам. Для него это целая многоуровневая сверхспособность — организовать быт так, чтобы было удобно, и не споткнуться об очередной неправильно стоящий предмет мебели. А сейчас надо еще предусмотреть, куда усадить меня, чтобы отобедать. Задача и вовсе невыполнимая в его случае. Но он так старался, чтобы мне было комфортно, это не могло не подкупать.

— Спасибо, — поблагодарила я и, даже не ожидая от себя, накинулась на еду.

Не думала, что я настолько голодна. Схватила теплую булочку, макнула в сметанный соус, обильно налитый на мясное рагу, и со стоном оголодавшего зверя откусила первый кусок. Блаженство… Когда приступ обжорства прекратился, я откинулась на спинку кресла и утонула в его мягкости. Гила допивал свой чай из гигантской кружки, когда я решилась высказать свои опасения:

— Я могу быть виноватой в состоянии Пита. Хотя такого раньше не происходило.

Гилатер медленно поставил кружку на поднос и посмотрел на меня.

— Почему ты так решила?

Я встала и прошла к окну. Слегка отодвинула пальцем штору, посмотрела наружу, нервно сжала в кулаке край портьеры.

— Надеюсь, за укрывательство второго дара законом Интарии не предусмотрена каторга или какие-либо другие санкции? — попыталась я пошутить, пусть мне и было не до смеха.

Все законы, касающиеся даров богов, я знала: меня не могли наказать за укрывательство. Плохого я ничего не совершала. Хотя здесь как посмотреть.

— Ты говорила, что второй дар не выявлен, — напомнил мне ректор.

— Да, — подтвердила я. Не имело смысла скрывать очевидное. — Но это не так.

Не зная, куда себя деть и с чего начать, я вернулась и села на край кресла. Поправила подол халата, скомкала в пальцах его пояс и продолжила, не поднимая глаз:

— Мой отец называл меня музой желаний, — грустно усмехнулась, вспомнив его. — Я могу воздействовать на ауру любого существа, наделенного интеллектом. Демоны, люди, орки, оборотни, феи, эльфы… Об этом я узнала в тринадцать лет, когда моя подруга до жути боялась идти домой, потому что испортила платье матушки. Мне хотелось ей помочь, успокоить. Тогда, чтобы поддержать ее, я в шутку сказала: «Не стоит бояться. Вот тебе смелости капля, иди и признайся». Дотронулась до нее рукой, и та, словно действительно осмелев, направилась к дому. Мои матушка с отцом забеспокоились — где это видано, таким образом помогать людям? Они сами должны бороться, учиться и добиваться в жизни своих высот, без воздействия на ауру. Они запретили мне магичить на людях, боясь раскрытия дара. Я была глупа и наивна. Считала, если боги наделили меня таким даром, значит, я должна помогать. Пока никто не видит. Я так и поступала. Вливала тот или иной поток дара в человека в зависимости от его нужды. Все было хорошо и спокойно. Только потом… — Я тяжело вздохнула. Перевела дыхание и продолжила: — Потом родители погибли, и я осталась одна. Служба по работе с детьми назначила мне опекуна Карла Порстона. Заверив меня, что он добропорядочный подданный королевства. И я верила. А что мне оставалось? Девчонке, которая не знала, как жить дальше. Которая верила всему, что скажут. Как потом выяснилось, подписанные мной бумаги о согласии на опекунство содержали пункт о передаче особняка родителей Порстону после моего замужества. А дальше… — Я запнулась, но Гила сам все понял.

— Твой покойный муж знал о даре и всячески им пользовался.

— Даже без моего на то согласия. Принуждал, угрожал, измывался, не давал видеться с сыном… — Здесь я замолчала, не желая развивать эту тему.

Гила тоже молчал. Не знаю, обдумывал сказанное мной или пребывал в прострации. Я боялась взглянуть на него и увидеть в его глазах тот самый блеск, предвкушение возможности использовать дар. Ничем не ограниченное чувство превосходства, улучшение жизни, выносливость, скорость мышления — все что угодно по щелчку пальцев. Я сжалась в кресле, страшась смотреть на Гилатера, страшась вновь увидеть алчность в глазах человека.

— Ты поэтому не говорила? Боялась, что я стану тебя принуждать?

Я пожала плечами. Что тут скажешь?

— Я чувствую, когда человеку нужна помощь. Мой дар откликается. Так произошло и с Питом. Он умный и добрый парень, только ему не хватало совсем чуть-чуть уверенности в себе, в своих знаниях и силах. Он постоянно сомневался в себе, и я помогла. А потом он пришел ко мне рассказать о личинках жуков в академии и упал. Я думаю, что могла… могла спровоцировать его нынешнее состояние. Если бы я не вмешалась, он бы не стал мне рассказывать о штырях в подвале и не подверг бы себя опасности. — Сказав это, я отчаянно всхлипнула, скрутив в пальцах кружево платья.

Большие пальцы Гилы прошлись по моим костяшкам, расслабляя и разжимая стиснутую ладонь.

— Я рад, что ты мне открылась. Впервые слышу о таком даре. Он весьма неординарен, но мы обязательно разберемся. Судя по твоим словам, эта способность никогда не причиняла вреда людям. Не стоит себя винить. Пит был под воздействием блокирующего заклинания. Ему было запрещено говорить о содеянном, тем более упоминать о том, кто заставил его оставить личинки штырей в академии. Возможно, применение дара и развязало ему язык, подстегнув в нем уверенность в хорошем исходе, что и спровоцировало заклинание блокировки сознания. Он сейчас не в себе, но так или иначе жив. А после таких блоков, Лина, не выживают.

— Ты хочешь сказать, что, влив в него уверенности, я спасла ему жизнь?

— Скорее всего, так. Заклинания блокировки в основном ставят на смерть. Если человек решит рассказать тайну, у него ничего не выйдет, он умрет. Но твое воздействие на ауру что-то изменило в настройке заклинания, и юноша, как видишь, относительно цел. Остальное дело времени.

— О Всекарающий! Гила, но кому понадобилось убивать ребенка? Я думала, это просто шалость студентов. Желание сорвать занятия, показать свое лидерство или перед девчонками покрасоваться. Но это убийство. Скажи мне, Гила, что происходит? Ты узнал, кто это сделал?

— Это точно не шалость, Лина. Пока менталист не может прорваться к сознанию Пита и выяснить, кто и для чего это затеял.

— Возможно, тебя хотят сместить с должности? Купол ведь сломался из-за штырей? Студент пострадал. Защита не работает. Ты не уследил.

— Фантазия у тебя разыгралась, — улыбнулся Гила. — Я не такой уж и большой человек, чтобы меня таким образом смещать.

— А этот внезапный обмен студентами? Почему Маркена согласилась сотрудничать именно сейчас, а не годом ранее? Ты их проверил? Принца Фархада и этого эйта Слайвера, — намекнула я на Синтера, надеясь натолкнуть ректора на правильные мысли.

— Лина, — прервал меня он, — тебе не стоит об этом думать, к тому же мы так и не узнали, что произошло с тобой. Ты случайно не применяла свои дары перед потерей сознания? Не магичила?

На скользкую дорожку мы вышли. Как он резко сменил тему. Не хочет говорить о событиях в академии. Ладно, но не стоит и меня за дуру держать. Пусть ты и хороший человек, Гила, и я в тебя влюбилась, но сына все же люблю больше.

Что?

Лина! Ты серьезно это сказала⁈ У тебя чувства к ректору⁈

— Думаю, я бы запомнила, если бы применяла свои способности. Наверно, напряжение, да и такое творится вокруг, я разнервничалась, переутомилась. Здесь столько учеников, а если еще кто-то пострадает? Может, Ильгида права и студентов стоит отправить по домам, — попыталась я перевести разговор в другое русло.

Вид Пита меня так шокировал, что повторения я не хочу.

— Не выдумывай! Все под контролем. Я не могу многого тебе рассказать, но поверь мне. Я бы никогда не допустил вреда детям. Слышишь, никогда! Ты мне веришь?

— Да, но…

— Никаких но, Лина. Просто верь мне. — Гилатер нежно провел по моей щеке пальцем, убрал прядь волос за плечо. — Твоя иллюзия спала. Не устанавливай ее больше, ты прекрасна, — наклонился и едва уловимо поцеловал меня в уголок губ. — Отдыхай, а мне нужно еще поработать. Зелье обязательно выпей, — указал на баночку, стоящую на столе.