Вы покупаете не рыбу, вы покупаете людские жизни.

ТИХИЙ осенний дождь сочится сквозь деревья, и запах океана так густ, что его можно чуть ли не слизать с воздуха. Грузовики грохочут по Роджерс-стрит, а мужчины в майках, запачканных рыбьей кровью, перекликаются с палуб судов. Под ними океан вздымается к черным сваям и с шумом откатывается назад, к ракушкам. Пивные банки и куски пенопласта поднимаются и опускаются, а лужи пролитой солярки колышутся, как огромные переливающиеся медузы. Лодки раскачиваются и скрипят на привязи, чайки ворчат, прижимаются к чему-нибудь и ворчат снова. Через Роджерс-стрит, за угол «Вороньего гнезда», через дверь и вверх по бетонным ступеням, вдоль коврового коридора и в одну из дверей слева, втянувшись в двойную кровать в номере двадцать семь и накрывшись простыней, спит Бобби Шэтфорд.

У него синяк под глазом. По комнате разбросаны пивные банки и обертки от еды, а на полу — вещевой мешок, из которого вываливаются майки, клетчатые рубашки и джинсы.

Рядом с ним спит его подруга, Кристина Коттер. Это привлекательная женщина лет сорока с рыжевато-русыми волосами и выразительным, узким лицом. В комнате есть телевизор, низкий комод со стоящим на нем зеркалом и стул, как в школьных столовых. Пластиковая обивка сиденья прожжена сигаретами. Из окна видна Роджерс-стрит, куда грузовики заезжают в доки рыбоперерабатывающих заводов.

Дождь все льет. Через дорогу — «Роуз Марин», где заправляются рыболовные суда, а через небольшой заливчик — Государственный рыбный пирс, где они разгружают улов. По сути, пирс — это огромная автостоянка на сваях, а с другой стороны, через еще один заливчик, — верфь и маленький парк, куда матери приводят играть детей. На углу Хаскелл-стрит над парком возвышается элегантный кирпичный дом, построенный знаменитым бостонским архитектором Чарльзом Буллинчем. Первоначально он стоял на углу Вашингтон-стрит и Саммер-стрит в Бостоне, но в 1850 году его подняли домкратами, погрузили на баржу и перевезли в Глостер. Именно там мать Бобби, Этель, вырастила четырех сыновей и двух дочерей. Последние четырнадцать лет она работает дневным барменом в «Вороньем гнезде». Дед Этель был рыбаком, обе ее дочери встречались с рыбаками, а все четыре сына в разное время тоже рыбачили. Большинство из них продолжают этим заниматься.

Окна «Вороньего гнезда» выходят на восток, на наступающий день, над улицей, по которой на рассвете проезжают рефрижераторные грузовики. Постояльцам не удается поспать подольше. Около восьми утра Бобби Шэтфорд с трудом просыпается. У него льняно-каштановые волосы, впалые щеки и жилистое тело, видавшее тяжёлую работу. Через несколько часов он должен быть на борту меч-рыболовного судна «Андреа Гейл», которое отправляется в месячный рейс на Большую Ньюфаундлендскую банку. Он может вернуться с пятью тысячами долларов в кармане или не вернуться вовсе. За окном стучит дождь. Крис стонет, открывает глаза и щурится на него. Один глаз Бобби цвета перезрелой сливы.

— Это я?

— Ага.

— Господи.

Она секунду разглядывает его глаз. — Как я до него дотянулась?

Они выкуривают по сигарете, натягивают одежду и ощупью спускаются вниз. Металлическая противопожарная дверь выходит в переулок; они толкают её и идут к входу с Роджерс-стрит. «Воронье гнездо» — строение во всю длину квартала, в псевдотюдоровском стиле, напротив «Рыбной компании Дж.Б. Райт» и «Роуз Марин». Считается, что его витринное стекло — самое большое барное окно в городе. Немалое достижение в городе, где окна в барах делают маленькими, чтобы клиентов через них не выбрасывали. Старый бильярдный стол, таксофон у двери и стойка в форме подковы. «Будвайзер» стоит доллар семьдесят пять, но сплошь и рядом находится рыбак, только вернувшийся с рейса, который угощает весь зал. Деньги утекают у рыбака сквозь пальцы, как вода сквозь рыболовную сеть; один завсегдатай набрал кредит на четыре тысячи долларов за неделю.

Бобби и Крис входят и оглядываются. Этель за стойкой, пара ранних пташек города уже цепко держат бутылки пива. У стойки сидит товарищ Бобби по экипажу, Багси Моран, слегка ошалелый. «Тяжёлая ночка, а?» — говорит Бобби. Багси что-то бурчит. Его настоящее имя — Майкл. Длинные лохматые волосы, слава буяна, и в городе его все обожают. Крис приглашает его позавтракать вместе, Багси сползает с табурета и выходит за ними под мелкий дождик. Они забираются в двадцатилетний «Вольво» Крис и едут до «Уайт Хен Пэнтри», вваливаются внутрь, глаза налиты кровью, головы гудят. Покупают сэндвичи и дешёвые солнечные очки, а потом выходят обратно в неумолимую серость дня. Крис везёт их назад к «Гнезду», забирает тридцатилетнего Дейла Мёрфи, ещё одного члена экипажа «Андреа Гейл», и они выезжают из города.

Кличка Дейла — Мёрф, здоровый, как медведь гризли, парень из Брейдентон-Бич, Флорида. Лохматые чёрные волосы, жидкая борода и раскосые, почти монгольские глаза; в городе на него оборачиваются. У него трёхлетний сын, тоже Дейл, которого он обожает не стесняясь. Бывшая жена, Дебра, трижды становилась чемпионкой юго-западной Флориды по боксу среди женщин, и, по всему, маленький Дейл тоже будет здоровяком. Мёрф хочет купить ему игрушек перед отъездом, и Крис везёт троих мужчин в торговый центр у Гуд-Харбор-Бич. Они заходят в «Эймс»: Бобби и Багси берут дополнительное термобельё и спортивные костюмы в рейс, а Мёрф шагает по проходам, набивая тележку самосвалами «Тонка», пожарными касками и лучевыми пистолетами. Когда в тележку больше не влезает, он расплачивается, все садятся в машину и возвращаются к «Гнезду». Мёрф выходит, а остальные трое решают заехать за угол в «Зелёную таверну» ещё по стаканчику.

"Зелёная таверна" похожа на уменьшенную копию "Гнезда" — кирпич и фальшбрус. Напротив — бар "Билла"; три заведения образуют бермудский треугольник центрального Глостера. Крис, Багси и Бобби входят, усаживаются у стойки и заказывают кружку пива каждому. Телевизор бубнит, они рассеянно смотрят, болтая о поездке и последней безумной ночи в "Гнезде". Похмелье понемногу отпускает. Выпивают ещё по одной, проходит, может, полчаса, и вот в дверях появляется сестра Бобби, Мэри Энн. Она высокая блондинка, сводящая с ума подростков-сыновей своих подруг, но в её осанке есть деловая строгость, которая всегда заставляла Бобби держать ухо востро. "О чёрт, она идёт", — шепчет он.

Он прячет пиво за локтем и надвигает очки на фингал. Мэри Энн подходит. "Я что, по-твоему, дура?" — спрашивает она. Бобби выставляет пиво на видное место. Она разглядывает его глаз. "Неплохо", — говорит она.

"В центре нарвался на разборку".

"Ну да, конечно".

Кто-то угощает её винным коктейлем, она делает пару глотков. "Я просто хотела убедиться, что ты сядешь на судно, — говорит она. — Не надо пить так рано".

Бобби — крупный, крепкий парень. В детстве он был болезненным — у него был близнец, умерший через несколько недель после рождения, — но с годами он крепчал. Он играл лайнбекером в дворовом футболе, где переломы случались еженедельно. В джинсах и худи он выглядит таким типичным рыбаком, что фотограф как-то снял его для открытки с набережной; но всё же Мэри Энн — его старшая сестра, и он не в том положении, чтобы ей перечить.

"Крис тебя любит, — неожиданно говорит он. — И я тоже".

Мэри Энн не знает, как реагировать. В последнее время она злилась на Крис — и из-за пьянства, и из-за фингала, — но откровенность Бобби выбила её из колеи. Он никогда раньше ничего подобного ей не говорил. Она задерживается, чтобы допить коктейль, и выходит.

В первый раз, когда Крис Коттер увидела "Воронье гнездо", она поклялась, что ноги там не будет; место выглядело как тупик на жизненной дороге, по которой она идти не хотела. Но она подружилась с Мэри Энн Шатфорд, и однажды та протащила её через массивную деревянную дверь и представила всем. Заведение оказалось ничего: люди угощали друг друга, будто здоровались, Этель периодически варила огромный чан рыбной похлёбки, и не успела Крис опомниться, как стала завсегдатаем. Однажды вечером она заметила, что на неё смотрит высокий молодой человек, и ждала, когда он подойдёт, но он так и не решился. У него было резкое, угловатое лицо, квадратные плечи и застенчивый взгляд, напомнивший ей Боба Дилана. Одних глаз было достаточно. Он продолжал смотреть, но не приближался, и наконец направился к выходу.

"Куда это ты собрался?" — сказала она, преграждая путь.

"В "Моряка".

"Ирландский мореход" был по соседству, и в представлении Крис это была уж точно дорога в ад. "Я не перейду Рубикон, — подумала Крис. — Я в "Гнезде", и хватит, "Моряк" — это самое дно". Так Бобби Шатфорд исчез из её жизни на полтора месяца. Она снова увидела его лишь в канун Нового года.

"Я в "Гнезде", — рассказывает она, — а он через весь бар, народу битком, полный бедлам, близится полуночный отсчёт, и вот мы с Бобби заговариваем и уходим на другую вечеринку. Я была с Бобби, да, привела его домой, и у нас случилось наше, пьяное дело, а наутро я проснулась, смотрю на него и думаю: "Боже мой, какой же он хороший, что же я наделала?" Я сказала ему: "Уходи, пока мои дети не проснулись", а после этого он стал мне звонить".

Крис была разведена, с тремя детьми, Бобби жил отдельно от жены и воспитывал двоих. Он подрабатывал барменом и рыбачил, чтобы выплатить алименты, ночуя то на Хаскелл-стрит, то в своей комнате над "Гнездом". (Комнат там с дюжину, и они очень дёшевы, если знать нужного человека. Например, бармена — свою мать.) Вскоре Крис и Бобби проводили вместе каждую минуту; казалось, они знали друг друга всю жизнь. Однажды вечером за коктейлями в "Моряке" — Крис всё же переступила порог — Бобби встал на колени и сделал ей предложение. "Конечно да! — закричала она. И с этого момента, как они считали, совместная жизнь была лишь вопросом времени.

Времени — и денег. Жена Бобби подала на него в суд за неуплату алиментов, и дело слушалось поздней весной 1991 года. Бобби должен был либо внести платёж, либо отправиться прямиком в тюрьму, так что Этель дала деньги, а потом все пошли в бар прийти в себя. Бобби снова сделал предложение Крис, теперь уже при Этель, а когда они остались одни, сказал, что ему светит место на "Андрее Гейле", если он захочет. "Андреа Гейл" была известным судном для ловли меч-рыбы под командованием старого друга семьи, Билли Тайна. Тайн по сути унаследовал эту должность от предыдущего капитана, Чарли Рида, который бросал промысел из-за падения доходов. (Рид выучил троих детей в частных колледжах на деньги, заработанные на "Андрее Гейл".) Те времена прошли, но судно всё ещё было одним из самых прибыльных в порту. Бобби повезло получить там место.

"Ловля меч-рыбы — это большие деньги, я расплачусь по всем долгам", — сказал он Крис.

"Хорошо, а надолго ты уходишь?"

"На месяц".

"На месяц? Ты с ума сошёл?"

"Мы любили друг друга, мы ревновали, я просто не могла этого представить, — говорит Крис. — Я и полдня не могла представить".

СУДА для ловли меч-рыбы называют также ярусниками, потому что их главная леска достигает сорока миль в длину. Её через промежутки наживляют, вымётывают и выбирают ежедневно в течение десяти-двадцати дней. Суда следуют за популяцией меч-рыбы, как чайки за траулером, — летом к Ньюфаундлендской банке, зимой в Карибское море, совершая восемь-девять рейсов в год. Это большие суда, приносящие большие деньги, и они редко стоят в порту дольше недели — только для пополнения запасов и ремонта. Некоторые уходят аж к побережью Чили, а рыбаки запросто могут махнуть на самолёте в Майами или Сан-Хуан, чтобы устроиться на борт. Они уходят на два-три месяца, потом возвращаются домой, навещают семьи — и снова в море. Это высокооплачиваемые игроки рыбного мира, и многие в итоге остаются при своих. "Им не хватает мечты", — как сказал один местный.

Однако у Бобби Шатфорда мечты были. Он хотел остепениться, покончить с долгами и жениться на Крис Коттер. По словам Бобби Шатфорда, женщина, от которой он жил отдельно, была из очень богатой семьи, и он не понимал, почему должен столько платить, но суды, очевидно, думали иначе. Он не будет свободен, пока всё не выплатит, а для этого требовалось семь-восемь рейсов на "Андрее Гейл" — целый год рыбалки. И вот в начале августа 1991 года Бобби отправился в свой первый рейс за меч-рыбой. Когда судно отходило от причала, он обвёл взглядом парковку, но Крис уже ушла. Они решили, что это дурная примета — провожать взглядом любимого человека, уходящего в море.

Крис не знала, когда Бобби должен вернуться, поэтому спустя несколько недель она стала подолгу торчать у причала Роуз, где базировалась "Андреа Гейл", поджидая, когда судно покажется на горизонте. В Глостере есть дома, где в половицах протоптаны канавки от шагов женщин, мерявших взглядом море у окон верхних этажей. Крис не протоптала канавок, но день за днём наполняла пепельницу в своей машине. В конце августа у побережья пронёсся особенно сильный ураган — "Боб", — и Крис пришла к Этель, где только и делала, что смотрела "Канал погоды" и ждала звонка. Ураган повалил целые рощи акаций на Кейп-Коде, но рыболовный флот не подал тревожных вестей. И Крис, с тяжёлым сердцем, вернулась к своему посту у причала Роуз.

Наконец, однажды в начале сентября, в квартире Крис зазвонил телефон. Звонила новая девушка Билли Тайна из Флориды. "Они заходят завтра вечером, — сказала она. — Я лечу в Бостон, ты меня встретишь?"

«Я была разбита, сама не своя, — рассказывает Крис. — Я встретила подружку Билли в Логане, а корабль пришёл, пока меня не было. Мы остановились через дорогу от «Гнезда» и увидели, что «Андреа Гейл» пришвартована у Роуз, так что я рванула через улицу, дверь открылась, и там был Бобби. Он крикнул: «А-а-ах!», подхватил меня на руки, я обхватила его ногами за талию, и мы, наверное, простояли так минут двадцать, я не слезала с него, не могла, прошло тридцать дней, и никак иначе».

То, что рыбак способен поверить, будто потратил две тысячи долларов за одну ночь, многое говорит о рыбаках. А то, что бармен убрал деньги на хранение, многое говорит о том, как рыбаки выбирают бары. Они находят места, что становятся вторым домом, потому что у многих из них нет настоящего дома. У старших, конечно, есть — семьи, ипотека и все такое, — но на ярусниках их немного. В основном это парни вроде Мёрфа, Бобби и Багси, которые проводят молодость с пачкой десяток и двадцаток в кармане. «Это игра для молодых, игра для холостяков», — как говорит Этель Шатфорд.

Собравшаяся в баре компания наблюдала за встречей через окно. Крис спросила Бобби, нашел ли он открытку, которую она спрятала в его морской мешок перед отплытием. Нашел, ответил он. Читал каждую ночь.

— Ага, конечно, — сказала Крис.

Бобби опустил её на пол перед дверью и процитировал письмо слово в слово. — Ребята так меня доставали, что пришлось засунуть его в журнал, — пояснил он. Бобби втолкнул Крис в «Гнездо», купил ей выпить, и они чокнулись бутылками в честь его благополучного возвращения. Был там и Билли с девушкой, которая висела у него на плече, Альфред звонил по таксофону своей девушке в Мэн, а Багси уже вкатывался в дело за стойкой. Ночь стремительно набирала обороты, все пили и орали от радости, что целы, дома и с любимыми. Бобби Шатфорд теперь был членом экипажа одного из лучших меч-рыболовных судов Восточного побережья.

ОНИ провели в море месяц и взяли пятнадцать тонн меч-рыбы. Однако цены колеблются столь дико, что экипаж зачастую не знает, насколько успешным был рейс, пока рыба не продана. Да и после возможны накладки: известно, что владельцы судов договариваются с покупателем о заниженной цене, а потом тайком возвращают часть убытка. Так им не приходится делить всю прибыль с командой. Как бы то ни было, «Андреа Гейл» продала улов компании «O’Hara Seafoods» за 136 812 долларов плюс еще 4 770 долларов за небольшое количество тунца. Владелец, Боб Браун, сначала вычел затраты на топливо, снасти, наживку, новый гарпунный линь, доковый сбор, лед и сотню других мелочей, набежавших больше чем на 35 000 долларов. Эта сумма вычиталась из валового дохода, а Браун забирал себе половину остатка — около 53 000 долларов. Коллективные расходы экипажа — еда, перчатки, береговая помощь — оплачивались в кредит и затем вычитались из оставшихся 53 000, а остаток делился между командой: почти 20 000 — капитану Билли Тайну, 6 453 — Пьеру и Мёрфи, 5 495 — Морану, и по 4 537 — Шатфорду и Коско. Доли рассчитывались по старшинству, и если Шатфорд с Коско были недовольны, могли искать другое судно.

Неделя на берегу началась тяжело. В ту первую ночь, еще до разгрузки рыбы, Браун выписал каждому из команды чек на двести долларов, и к рассвету деньги в основном были спущены. Бобби завалился в постель к Крис около часу или двух ночи, а через четыре часа уже вылез, чтобы помочь разгружать улов. Пришел помочь его младший брат Брайан — крепкий, как лесоруб, и с одной мечтой: рыбачить, как братья; пришел и другой брат, Расти. Присутствовал Боб Браун, появились даже некоторые женщины. Рыбу поднимали из трюма, взваливали на док и везли в холодные глубины складов Роуз. Затем выгребли двадцать тонн льда из трюма, выдраили палубы и убрали снасти. Рабочий день занял часов восемь-девять. К концу дня появился Браун с чеками на половину причитавшихся денег — остальное выплатят после продажи рыбы скупщиком — и команда отправилась через дорогу в бар «Пратти». Гулянка, если возможно, превзошла вчерашние масштабы. «Большинство — холостяки, им и заняться-то нечем, кроме как транжирить бабки, — говорит Чарли Рид, бывший капитан судна. — Пару дней шикуют. А потом снова в море».

Шикуют они или нет, но каждое утро экипаж должен являться в док на работу. Непременно что-то ломается за рейс: трос наматывается на гребной вал, и приходится нырять, антенны обламываются, радио глохнет. В зависимости от поломки ремонт может занять от нескольких часов до нескольких дней. Затем капитальный ремонт двигателя: замена ремней и фильтров, проверка масла, заправка гидравлики, чистка форсунок и свечей, тестирование генераторов. Наконец, бесконечное обслуживание палубного оборудования: смазка блоков, сращивание канатов, замена цепей и тросов, зачистка и покраска ржавчины. Одна неухоженная деталь может убить. Чарли Рид видел, как падающий подъемный блок отрезал человеку руку — кто-то из команды забыл затянуть скобу.

Но с дисциплиной у экипажа негусто. Несколько раз на той неделе Бобби просыпался в «Гнезде», смотрел в окно и заваливался обратно в постель. Трудно его винить: отныне его жизнь будет мерцать короткими, жестокими вспышками между долгими месяцами в море, а скрашивать тоску будут лишь фото на стене да, может, письмо в морском мешке. И если мужчинам было тяжело, то женщинам — еще тяжелее. «У меня была одна жизнь, а когда он возвращался — совсем другая, — говорит Джоди Тайн, которая из-за этого развелась с Билли. — Я терпела долго и просто устала. Ничего не менялось, он так и не бросил рыбачить, хоть и говорил, что хочет. Если приходилось выбирать между мной и судном, он выбирал судно».

Билли был исключением, ибо он искренне, всем сердцем любил рыбалку. Чарли Рид был таким же; во многом поэтому они так ладили. «Полная свобода — один на один с океаном, — говорит Рид. — Никто не достает, не треплет нервы. И вижу я то, что другим не дано — как киты выпрыгивают рядом, морские свиньи за судном следуют. Ловил такую дичь, что в книгах не сыщешь — реально странную, чудовищного вида. А когда в порту по набережной иду, все с уважением: «Здорово, капитан, как дела, капитан». Приятно, когда семидесятилетний мужик говорит: «Здорово, капитан». Красота».

Пожалуй, нужно быть капитаном, чтобы по-настоящему влюбиться в эту жизнь. (Чек на 20 000 долларов, должно быть, помогает.) Но большинство матросов питают к промыслу мало нежности; для них рыбалка — жестокая, тупиковая работа, от которой они стремятся сбежать побыстрее. На поминках в Глостере часто говорят: «Рыбалка была его жизнью» или «Он умер за любимым делом», но по большей части эти слова — для утешения живых. По большей части парни из Глостера оказываются в море, потому что они на мели и срочно нуждаются в деньгах.

Единственной компенсацией за такой отупляющий труд служит, похоже, столь же отупляющий разгул. Меч-рыбак после месяца в море — это маленький тайфун из налички. Он не может спустить деньги достаточно быстро. Покупает лотерейные билеты по пятьдесят штук и раздает их по бару. Если выигрывает — берет еще пятьдесят плюс выпивка всем за счет заведения. Через десять минут может дать бармену двадцать баксов на чай и снова поставить всем. У медлительных выпивох перед ними может выстроиться шеренга из двух-трех бутылок. Когда перед кем-то скапливается слишком много бутылок, вместо них кладут пластиковые жетоны, чтобы пиво не остыло. (Говорят, когда кто-то отключается в «Ирландском Мореходе», вспыхивают споры, кому достанется его жетоны). Рыбак после рейса выглядит как человек, который и не нагнётся, чтобы подобрать двадцатку, упавшую на пол. Деньги двигают по стойке, как замусоленные игральные карты, и к закрытию может статься, что недельная зарплата потрачена. Для некоторых делать вид, что деньги ничего не значат — единственная компенсация за то, что они на самом деле значат.

— Последняя ночь, о Господи, пьянка была просто нереальная, — вспоминает Крис. — Бар забит битком, а Багси был в жутком настроении — не затащил ни одну в постель, реально крыша ехала от этого. Это же важно, когда всего шесть дней, понимаешь. Пили все больше, и вот время уходить, а им не хватило времени на берегу и не хватило денег. В последнее утро мы проснулись над «Гнездом» — нас конкретно разбило, а у Бобби здоровенный фингал, мы немного подрались, это все алкоголь, поверь. Сейчас думаю об этом и не верю, что отпустила его в море в таком виде. Не верю, что отпустила его в море с фингалом.

В 1850 году Герман Мелвилл написал шедевр «Моби Дик», основанный на его собственном опыте на китобойном судне в Южных морях. Начинается он с того, как рассказчик Исмаил, пробираясь сквозь метель в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, ищет ночлег. Денег у него мало, и он проходит мимо места под названием «Перекрещенные Гарпуны» — выглядит «слишком дорого и весело». Следующее место называется «Гостиница Меч-Рыбы», но и там излучается слишком много тепла и радушия. Наконец он находит «Трактир Китового Фонтана». «Поскольку свет казался столь тусклым, — пишет он, — а само обветшалое деревянное строение выглядело так, будто его сюда приволокли с руин какого-то выгоревшего квартала, да и скрип болтающейся вывески звучал убого, я подумал, что это самое место для дешевого ночлега и лучшего кофе из гороха».

Инстинкты его не подвели, разумеется: ему дали горячую еду и койку, которую он делил с каннибалом с Южных морей по имени Квикег. Квикег стал ему названым братом и в конце концов спас ему жизнь. С начала времен рыболовства существовали места, дававшие приют Исмаилам этого мира — и Мёрфи, и Багси, и Бобби. Без них, можно сказать, рыбалка была бы и вовсе невозможна. Как-то ночью в «Воронье Гнездо» ввалился меч-рыбак, шатаясь от пьянки после месяца в море. Банкноты буквально сыпались у него из карманов. Грег, владелец бара, собрал деньги — всю зарплату — и запер в сейф. На следующее утро рыбак спустился, выглядя слегка сконфуженным. Господи, ну и ночка вчера была, сказал он. И я не верю, сколько денег потратил…

В основном это бар для своих; незнакомцев приглашают выпить. В «Вороньем Гнезде» сложно купить себе пиво — купят другие, и сложно уйти после одной рюмки; уж если ты пришел, то остаешься до закрытия. В «Гнезде» редко дерутся, потому что все слишком хорошо знакомы, зато другие бары на набережной — «Пратти», «Митч», «Ирландский Мореход» — известны регулярными разборками. Этель работала в одном месте, где хозяин так часто затевал драки, что она отказывалась обслуживать его в его же заведении; то, что он был штатным полицейским, мало помогало делу. Джон, другой бармен «Гнезда», вспоминает свадьбу, на которой невеста с женихом поссорились, жених в ярости ушел, а за ним послушно последовали все мужчины со свадьбы. Разумеется, они зашли в ближайший бар, и в конце концов один из них отпустил саркастический комментарий в адрес тихого коренастого парня, сидевшего в стороне. Тот встал, снял шляпу, прошел вдоль стойки и по очереди вырубил всю мужскую половину свадебной вечеринки.

И потому "Воронье гнездо" смахивает на приют для сирот. Оно принимает людей, дает им пристанище, одалживает семью. Кто-то только что вернулся с промысла на Гранд-Банках, а кто-то переживает личный североатлантический шторм: развод, наркозависимость или просто черную полосу в жизни. Как-то ночью в баре хрупкий старик, потерявший племянницу из-за СПИДа, обнял Этель и просто держал ее минут десять. На другом конце спектра — агрессивный алкоголик по имени Уолли, живое доказательство последствий детского насилия. На него наложены судебные запреты, а иногда он скатывается в такую запредельную мерзость, что Этель приходится орать: "Заткнись!" Но она к нему теплит слабость — знает, через что он прошел в детстве. Однажды на Рождество она вручила ему подарок. (У нее привычка так поступать со всеми, кто застрял в гостинице на праздниках.) Уолли весь день избегал распаковки, и тогда Этель заявила, что обидится. Он нерешительно снял бумагу — там был шарф или что-то подобное — и вдруг самый буйный мужчина Глостера разрыдался у нее на глазах.

— Этель, — покачал он головой, — никто в жизни мне подарков не дарил.

Этель Шэтфорд родилась в Глостере и всю жизнь прожила в полумиле от "Вороньего гнезда". Горожане, говорит она, иной раз ни разу не съездят в Бостон (это всего сорок пять минут), а иные не переезжали даже мост. Для понимания: мост перекинут через настолько узкий пролив, что рыбацким судам сложно там пройти. Для многих этот мост будто не существует; иные глостерцы чаще бывают на Гранд-Банках, чем в соседнем прибрежном городке.

Мост построили в 1948-м, когда Этель было двенадцать. Шхуны из Глостера еще ходили на Гранд-Банки ловить треску с дори. Этель помнит, как той весной старшеклассников отпускали с уроков тушить лесные пожары, бушевавшие на Кейп-Энн; огонь бушевал в дикой местности Догтаун-Коммон — болотистой зоне ледниковых наносов, где некогда ютились местные сумасшедшие и отверженные. Мост стал северной оконечностью бостонской кольцевой дороги Маршрут 128, по сути принесшей XX век в центр Глостера. В 1970-х урбанизация закатала набережную в асфальт, и вскоре здесь расцвела наркоторговля с одним из самых высоких в стране уровнем героиновой передозировки. В 1984-м глостерский меч-рыбацкий корабль "Вальхалла" попался на перевозке оружия для Ирландской республиканской армии; оружие купили на наркоденьги от бостонской ирландской мафии.

К концу 1980-х экосистема банки Джорджес стала рушиться, и город вынужден был пополнять казну, присоединившись к жилищной программе по Разделу 8. Они предоставляли дешевое жилье жителям более бедных городов Массачусетса, получая от правительства деньги. Чем больше людей они принимали, тем выше росла безработица, сильнее давя на рыбный промысел. К 1991 году рыбные запасы истощились настолько, что заговорили о немыслимом: полностью и навсегда закрыть банку Джорджес для лова. Полтора века банка у мыса Код была житницей новоанглийского рыболовства; теперь же она стала пустыней. Чарли Рид, бросивший школу в десятом классе ради работы на судне, предвидел конец: "Мои дети к рыбалке и близко не подходят, — говорит он. — Просили: возьми с собой. А я: "Я вас никуда не повезу. Вдруг понравится — хоть и адский труд, а вдруг понравится"."

Этель работает в "Вороньем гнезде" с 1980 года. Вторником она приходит к 8:30, трудится до 16:30, а потом частенько присаживается выпить ром с колой. Так четыре дня в неделю, иногда и по выходным. Порой завсегдатаи приносят рыбу, и она варит похлебку в задней комнате. Разливает по пластиковым мискам, а остатки томятся в керамической кастрюле до вечера. Посетители подходят, нюхают и порой зачерпывают.

Ясно, что рыбаку здесь легко прижиться. Зашторенные окна спереди дают огромный плюс: видно наружу, но тебя не видно. Весь бар может разглядеть, кто вот-вот появится в их реальности, а черный ход дает шанс избежать встречи. "Сколько парней спаслись здесь от жен, подружек и кого угодно", — говорит Этель. Пьяницы тоже себя выдают: их силуэты мелькают у окна, Этель видит, как они замирают у двери, чтобы собраться и перевести дух. Потом распахивают массивную коричневую дверь и направляются прямиком к углу стойки.

Ближе всего к таким разборкам в «Гнезде» было однажды вечером, когда у одного конца зала сгрудились грубоватые провинциалы, а у другого сидела кучка чернокожих дальнобойщиков. Дальнобойщики были завсегдатаями «Гнезда», а провинциалы — приезжими, как и возбужденная компания рыбаков на меч, громко разговаривавших у бильярдного стола. В центре внимания этой напряженной смеси были черный и белый парнишка, игравшие в бильярд и спорившие, судя по всему, из-за наркотиков. По мере нарастания напряжения в зале один из дальнобойщиков подозвал Джона и сказал: «Эй, не волнуйся, оба этих пацана — отбросы, мы тебя в любом случае прикроем».

Джон поблагодарил его и вернулся к мытью стаканов. Рыбаки на меч только сошли с судна и были буйно пьяны, провинциалы отпускали едва приглушенные комментарии о посетителях, и Джон лишь ждал, когда пробка вылетит. Наконец один из провинциалов подозвал его и ткнул подбородком в сторону чернокожих дальнобойщиков.

Люди живут наверху от нескольких часов до нескольких лет, и иногда трудно сразу понять, чем дело кончится. Комната стоит $27.40 за ночь для рыбаков, дальнобойщиков и знакомых, и $32.90 для остальных. Есть и понедельная цена для долгосрочных постояльцев. Один мужчина прожил так долго — пять лет, — что заказал покраску и ковровое покрытие. А ещё повесил под потолком пару люстр. Рыбаки без банковских счетов обналичивают зарплату прямо в «Вороньем гнезде» (помогает, если ты должен бару денег), а те, у кого нет почтового адреса, получают корреспонденцию прямо сюда. Это даёт им немалое преимущество перед налоговой, адвокатом или бывшей женой. Бармен, разумеется, принимает сообщения, фильтрует звонки, а при нужде и соврёт. Таксофон у двери подключён на один номер с рабочим телефоном, и когда он звонит, посетители знаками показывают Этель — «есть» или «нет».

— Жалко, что их приходится обслуживать, но, видимо, закон такой, — сказал он.

Джон подумал с минуту, а затем сказал: — Да, и мало того, все они мои друзья.

Он подошел к бильярдному столу, выгнал пацанов, затем повернулся к рыбакам на меч и сказал, что если они ищут неприятностей, то непременно найдут их в избытке. Друзья Джона были особенно внушительными экземплярами человеческого рода, и рыбаки на меч дали понять, что уяснили. Провинциалы наконец ушли, и к концу вечера все вернулось к привычному состоянию.

«Народ у нас неплохой, — говорит Этель. — Иногда заваливаются разбуянившиеся ловцы гребешков, но в основном просто свои. Один из лучших вечеров здесь был, когда зашел ирландец и заказал пятьдесят пив. Был мертвый воскресный полдень, и я просто уставилась на него. Он сказал, что его друзья скоро подтянутся, и точно: вошел целый ирландский футбольный клуб. Они остановились в Рокпорте, где сухой закон, и просто пошли пешком. Прошагали весь путь по трассе 127, пять миль, и это было первое попавшееся место. Они пили пиво так жадно, что мы продавали его прямо из ящиков. И пели на столешницах трёхголосьем».

Раннее рыболовство в Глостере было суровейшим и опаснейшим промыслом. Уже в 1650-х годах экипажи из трех человек отправлялись на неделю вдоль побережья в маленьких открытых лодках, где вместо балласта были камни, а мачты не имели вант. В сильный ветер мачты иногда падали. Люди носили парусиновые шапки, вымазанные дегтем, кожаные фартуки и высокие кожаные сапоги, известные как «реджаксы». Ели скудно: на недельный поход один глостерский шкипер записал, что взял четыре фунта муки, пять фунтов свиного сала, семь фунтов сухарей и «немного новоанглийского рома». Такая еда поглощалась под открытым небом, потому что под палубой не было места, где команда могла бы укрыться. Им приходилось принимать все, что Бог ни пошлет.

Первыми по-настоящему мореходными рыболовецкими судами Глостера были тридцатифутовые шебаки. Они имели две мачты, сильно смещенные вперед, острые кормы и рубки на носу и корме. Нос хорошо взбирался на волны, а высокая корма защищала от наката. В форпике втиснулись пара коек и кирпичный очаг, где коптили мелкую рыбешку. Ее ела команда в море, треска же была слишком ценна, чтобы тратить ее на них. Каждой весной шебаки скоблили, конопатили, смолили и отправляли на промысел. Там суда становились на якорь, а люди с низкого мидель-шпангоута ловили рыбу вручную, перекидывая леску за борт. У каждого было свое место, называемое «койкой», которое выбиралось по жребию и сохранялось на весь рейс. Они закидывали по две лески на 25-60 саженей (150-360 футов) с десятифунтовым грузилом, которое вытягивали десятки раз за день. За годы такой работы у них так раздувались плечи, что рыбаков узнавали на улице с первого взгляда. Их называли «ярусьщики», и люди уступали им дорогу.

Капитан, как и все остальные, сам закидывал удочки, а плату рассчитывали по тому, сколько рыбы каждый наловил. У улова вырезали языки и складывали их в отдельные вёдра — к концу дня капитан заносил данные в бортовой журнал, после чего языки выбрасывали за борт. На то, чтобы заполнить трюмы, уходили месяцы — рыбу либо сушили, либо позже хранили на льду, — и лишь тогда суда отправлялись обратно в порт. Некоторые капитаны, наткнувшись на рыбное место, не могли удержаться и грузили судно до отказа, так что палуба оказывалась едва ли не под водой. Это называлось глубокой загрузкой, и в случае шторма такая перегруженная шхуна оказывалась в смертельной опасности.

Путь домой занимал пару недель. За это время рыба под собственным весом спрессовывалась, выдавливая из себя лишнюю влагу. Команда откачивала воду за борт, и глубоко загруженные суда с Большой банки постепенно словно «выплывали» из моря, приближаясь к берегу.

К 1760-м годам в Глостере насчитывалось семьдесят пять рыболовных шхун — примерно шестая часть всего новоанглийского флота. Треска была настолько важна для экономики, что в 1784 году богатый государственный деятель Джон Роу повесил в здании законодательного собрания Массачусетса деревянное изваяние — «Священную треску». Лишь доходы от новоанглийского промысла трески превышали миллион долларов в год накануне Революции, и Джон Адамс отказался подписывать Парижский договор, пока британцы не предоставили американцам права лова у Ньюфаундлендской банки. Соглашение гарантировало, что американские шхуны смогут беспрепятственно рыбачить в территориальных водах Канады и высаживаться на безлюдных участках побережья Новой Шотландии и Лабрадора для засолки улова.

Треску делили на три сорта. Лучшую, известную как «коричневая рыба», ловили весной и отправляли в Португалию и Испанию, где она приносила наибольшую прибыль. (В лиссабонских ресторанах до сих пор подают бакаляу — вяленую треску.) Рыба второго сорта шла на внутренний рынок, а худшая — «отбракованная» — служила кормом для рабов на сахарных плантациях Вест-Индии. Глостерские купцы отправлялись в Карибское море с трюмами, полными соленой трески, а возвращались с ромом, патокой и тростниковым сахаром; когда эту выгодную торговлю прервали британцы во время войны 1812 года, местные капитаны просто выходили из порта в безлунные ночи на небольших судах. В 1830-х открыли банку Джорджес, в 1848 году до Глостера дотянулась первая железнодорожная ветка, а в том же году возникли первые компании по торговле льдом. К 1880-м — золотому веку рыболовных шхун — в гавани Глостера базировался флот из четырех-пяти сотен парусников. Говорили, что по ним можно было перейти пролив до скалистого мыса Рокки-Нек, не замочив ног.

Треска была благословением, но не могла единолично обеспечить такое богатство. В 1816 году рыбак с мыса Энн по имени Абрахам Лурви изобрел снасть для скумбрии, прикрепив стальной крюк к каплевидному грузилу. Свинец не только утяжелял снасть, но и, подергиваясь вверх-вниз, становился неотразимой приманкой для скумбрии. После двух столетий беспомощного наблюдения, как неуловимые косяки этой рыбы, уплотняясь, окрашивают море в темный цвет, рыбаки Новой Англии наконец получили способ её ловить. Капитаны из Глостера игнорировали федеральные субсидии за треску и шли к острову Сейбл, где матросы на салингах высматривали характерное потемнение воды от скумбрии. «Косяк!» — выкрикивали они, шхуна приводилась к ветру, и за борт летела рубленая мелкая рыба — «прикормка». Чем тухлее была прикормка, тем лучше она привлекала рыбу; запах гниющей прикормки на ветру означал, что скумбриевая шхуна где-то по наветренной стороне.

Ловля скумбрии снастью работала хорошо, но янки неизбежно должны были придумать что-то эффективнее. В 1855 году изобрели кошельковый невод — сеть длиной 1300 футов из пропитанной смолой бечевки со свинцовыми грузилами внизу и пробковыми поплавками наверху. Его хранили в дори, которую буксировала за собой шхуна; завидев рыбу, дори быстро окружала косяк и стягивала невод наподобие кисета. Его втаскивали на борт, рыбу потрошили, обезглавливали и бросали в бочки с солью. Иногда косяк успевал уйти до стягивания невода, и команде доставался «пустой улов»; в других случаях сеть была столь полной, что её едва удавалось втянуть лебедкой.

В то время кошельковый лов считался престижным занятием, и вскоре ловцы трески разработали его аналог. Его назвали ярусным ловом, и если он был эффективнее в уничтожении рыбы, то и людей губил тоже эффективнее. Рыбакам донного лова больше не приходилось работать в относительной безопасности шхуны; теперь они отправлялись от материнского судна на шестнадцатифутовых деревянных дори. Каждая дори несла полдюжины трехсотфутовых ярусов, смотанных в бухты и усеянных наживленными крючками. Утром команды отплывали, вытравливали ярусы и затем вытягивали их каждые несколько часов. На одной дори было 1800 крючков, на шхуну — десять дори, во флоте — несколько сотен судов. У донной рыбы были миллионы шансов ежедневно погибнуть.

Вытаскивать ярус длиной в треть мили с морского дна было каторжной работой, а в шторм — и вовсе немыслимо опасной. В ноябре 1880 года два рыбака по фамилии Ли и Девен отплыли от шхуны Дип Уотер на своей дори. Ноябрь — адское время для выхода на Ньюфаундлендскую банку даже на крупном судне, а на дори — чистое безумие. При выборке яруса на них накатила волна с борта, и обоих смыло за борт. Девену удалось вскарабкаться обратно в лодку, но Ли, отяжеленный сапогами и зимней одеждой, начал тонуть. Он уже находился на глубине нескольких саженей, когда его рука наткнулась на ярус, ведущий к поверхности. Он начал подтягиваться.

Практически сразу его правая рука вонзилась в крюк. Он дёрнулся, оставив часть пальца на зазубренной стали, словно кусок наживки из сельди, и продолжал тянуться вверх, к свету. Наконец он вынырнул и втащил себя обратно в дори. Лодка была почти полна водой, а Девен, бешено вычерпывавший воду, ничем не мог ему помочь. Ли потерял сознание от боли, а очнувшись, схватил ведро и тоже принялся вычерпывать. Нужно было осушить лодку до того, как следующая волна-убийца накроет её. Через двадцать минут опасность миновала, и Девен спросил Ли, не хочет ли он вернуться на шхуну. Ли покачал головой и сказал, что нужно завершить выборку ярусов. Следующий час он вытаскивал снасти из воды своей изувеченной рукой. Такова была рыбалка на дори в её золотой век.

Хотя есть смерти и хуже той, что едва не постигла Ли. Тёплые воды Гольфстрима сталкиваются с Лабрадорским течением над Ньюфаундлендской банкой, что порождает стену тумана, способную налететь без малейшего предупреждения. Экипажи дори, вытягивавшие снасти, попадали в туман и пропадали навсегда. В 1883 году рыбак по имени Говард Блэкберн — до сих пор герой городка, глостерский ответ Полу Баньяну — отбился от своего судна и провёл три дня в море во время январского шторма. Его напарник по дори погиб от переохлаждения, а сам Блэкберн вынужден был буквально примерзнуть руками к валькам вёсел, чтобы продолжать грести к Ньюфаундленду. В итоге он лишился всех пальцев из-за обморожения. Он добрался до безлюдного участка побережья и несколько дней бродил, прежде чем его спасли.

Каждый год приносил историю выживания, почти столь же жуткую, как история Блэкберна. Годом ранее двух человек подобрало южноамериканское торговое судно после восьми дней дрейфа. Они очутились в Пернамбуку в Бразилии, а путь обратно в Глостер занял у них два месяца. Порой экипажи дори даже уносило через Атлантику: беспомощно дрейфуя с пассатными ветрами, они выживали на сырой рыбе и росе. Эти люди, добравшись до берега, не могли известить семьи; они просто нанимались на судно домой и спустя месяцы вновь ступали на Роджерс-стрит, словно восставшие из мертвых.

Для семей на берегу ловля на дори породила новую разновидность ада. К горю утраты моряков добавилась агония неизвестности. Пропавшие экипажи дори могли объявиться в любой момент, и семья никогда не знала наверняка, когда можно оплакать их и жить дальше. «Мы видели, как некий отец утром и вечером восходил на холм, с которого открывался вид на океан, — писала газета Провинстаун Эдвокейт после страшного шторма 1841 года. — Усевшись там, он часами вглядывался в даль горизонта… выискивая хоть краешек, на котором можно было бы построить надежду».

И они молились. Они поднимались по Проспект-Стрит на вершину крутого подъёма, именуемого Португальским холмом, и стояли меж двух колоколен церкви Богоматери Доброго Плавания. Колокольни — одна из высочайших точек Глостера, их видно за мили приближающимся судам. Между башнями установлена скульптура Девы Марии, которая с любовью и заботой взирает вниз на сверток в её руках. Эта Дева назначена хранительницей местных рыбаков. Сверток в её руках — не младенец Иисус; это глостерская шхуна.

Тея говорит, чтобы заходили в любое время. Крис вешает трубку и возвращается в бар. Похмелье Бобби превратилось в зверский голод; они допивают пиво, оставляют доллар на барной стойке и снова выходят на улицу. Они едут через весь город в закусочную "Самми Джейс", заказывают ещё два пива, рыбные котлеты и бобы. Рыбные котлеты — любимое блюдо Бобби, и он вряд ли попробует их снова, пока не вернётся на берег. Последнее, чего хотят рыбаки в море, — это ещё больше рыбы. Они быстро едят, забирают Багси и едут к Этель. Крис разругалась с парнем Этель и собирается перевезти все свои вещи, хранившиеся там. Дождь всё ещё моросит, всё кажется мрачным и гнетущим; они спускают коробки с её пожитками на один пролёт и укладывают в "Вольво". Машина заполняется лампами, одеждой, комнатными растениями, потом они втискиваются сами и едут через город в жилой комплекс на Артур-стрит.

Тея Багси не заинтересовалась; оказалось, у неё уже есть парень. Четверо сидят, разговаривают, пьют пиво, как вдруг мужчин осеняет ужасное открытие: они забыли про хот-доги. Мёрфи, которому поручили купить провизию в рейс, сам хот-доги не купит, так что если они хотят их поесть, придется добывать самим. Они мчатся в "Кейп Энн Маркет", Бобби и Багси вбегают в магазин и возвращаются через пару минут с хот-догами на пятьдесят долларов. Уже середина дня; время поджимает. Крис везёт их обратно по Роджерс-стрит мимо "Уолгринс", "Америколд" и "Гортонс", сворачивает на гравийную стоянку за "Роуз Марин". Бобби и Багси выходят с хот-догами, прыгают с пирса на палубу Андреа Гейл.

Наблюдая, как мужчины возятся на лодке, Крис думает: этой зимой Бобби будет в Брейдентоне, следующим летом вернётся сюда, но будет уходить на месяц за месяцем; так уж заведено. Бобби — рыбачит на меч-рыбу и в долгах как в шелках. Но хоть план у них есть. Бобби подписал бумагу, обязывающую Боба Брауна передать его расчётный чек с прошлого рейса Крис, и она собирается потратить эти деньги — почти 3000 долларов — чтобы погасить часть его долгов и снять квартиру в Лейнсвилле, на северном берегу Кейп-Энн. Может, живя там, они будут меньше времени проводить в "Гнезде". Да и две работы у неё уже на примете: одна в "Олд Фарм Инн" в Рокпорте, другая — уход за сыном-инвалидом подруги. Они как-нибудь проживут. Бобби, может, и будет часто в отъезде, но они справятся.

Когда Мэри Энн уходит из «Зелёной таверны», Крис и Бобби допивают своё и говорят Багси, что отлучатся. Они выходят из полутьмы бара в мягкий серый свет Глостера под дождём и идут через дорогу к «Биллу». Бобби заказывает пару «Будвайзеров», а Крис достаёт из кармана монетку и звонит подруге Тее с таксофона. Они с Теей когда-то были соседками в муниципальном доме, и Крис надеется, что можно будет ненадолго одолжить квартиру, чтобы по-настоящему проститься с Бобби. Ей хочется побыть с ним наедине, а заодно, может, помочь Багси — не исключено, что Тея им заинтересуется. Через несколько часов он уходит на Гранд-Банки, но кто знает.

Вдруг с лодки доносятся крики: Багси и Бобби стоят нос к носу на причале под дождём, вырывая друг у друга канистру с отбеливателем. Кулаки заносятся, канистра мечется то в одну, то в другую сторону, и вот-вот кто-то из них запустит апперкот. Этого не происходит; Бобби наконец отворачивается, плюёт, ругается и возвращается к работе. Краем глаза Крис замечает, как другой рыбак по имени Салли направляется через гравийную стоянку к её машине. Он подходит и облокачивается в окно.

Я только что взял место на этой посудине, — говорит он. — Заменяю парня, который слинял. Он кивает в сторону Бобби и Багси. — Ну и дела, да? Тридцать дней вместе, а уже началось?

"Андреа Гейл" на профессиональном жаргоне — это вестерн-риг меч-рыболова с наклонным форштевнем и резкими обводами. Это означает, что её нос сильно скошен, мидель почти прямоугольный, а рулевая рубка расположена в носу, а не на корме, на возвышенной палубе, называемой "китовая спина". Длина судна — семьдесят два фута, корпус из сплошной сварной стальной плиты, построено в Панама-Сити, штат Флорида, в 1978 году. На борту — 365-сильный турбодизель, способный развивать скорость до двенадцати узлов. Имеется семь спасательных жилетов первого типа, шесть гидрокостюмов выживания "Империал", АРБ (аварийный радиобуй) на 406 мегагерц, АРБ на 121.5 мегагерц и автоматически надувающийся спасательный плот "Гивэнс". На борту сорок миль мононити с разрывной нагрузкой 700 фунтов, тысячи крючков и место под пять тонн рыбы-наживки. На палубе "китовая спина" стоит льдогенератор мощностью три тонны льда в день, а в рулевой рубке — новейшая электроника: радар, "лоран", KB-радиостанция, УКВ-радиостанция, спутниковый приёмник для отслеживания погоды. Есть стиральная машина с сушкой, а камбуз отделан искусственным древесным шпоном и оснащён четырёхконфорочной плитой.

Андреа Гейл — один из самых прибыльных кораблей в гавани Глостера, и Билли Тайн с Багси Мораном приехали аж из Флориды, чтобы занять на ней места. Единственный другой меч-рыболов в гавани, который мог бы переловить её — это Ханна Боден, под командованием выпускницы Колби-колледжа Линды Гринло. Гринло не только одна из немногих женщин в этом бизнесе, она еще и один из лучших капитанов на всём Восточном побережье. Год за годом, рейс за рейсом она зарабатывает больше почти всех. И Андреа Гейл, и Ханна Боден принадлежат Бобу Брауну, и они способны взять столько рыбы, что сын Этель, Рикки, как известно, звонил с Гавайев, чтобы узнать, зашла ли хоть одна в порт. Когда Ханна Боден выгружает улов в Глостере, цены на меч-рыбу падают по всему миру.

Пока что, однако, второй рейс Билли на Андреа Гейл начинается неудачно. Парни всю неделю усердно пили, и у всех скверное настроение. Никто не хочет снова выходить в море. Последние несколько дней почти каждая попытка поработать на лодке заканчивалась либо дракой, либо походом через дорогу в бар. Сейчас 20 сентября, для выхода в море уже поздновато, и Тайн с трудом собирает полный экипаж. Альфред Пьер — огромный добродушный ямаец из Нью-Йорка — засел со своей девушкой в одной из комнат наверху в "Гнезде". То он говорит, что идёт, то — что нет, и так продолжается весь день. Бобби где-то в городе с фингалом и похмельем. У Багси скверное настроение, потому что он не встретил женщину. Мёрфи жалуется на деньги и скучает по своему ребёнку, и — последняя капля — новый член команды утром просто ушёл без объяснений.

Парня звали Адам Рэндалл, и он должен был заменить Дуга Коско, работавшего в прошлом рейсе. Рэндалл приехал тем утром с тестем из Ист-Бриджуотера, штат Массачусетс, чтобы принять место; он заехал на грунтовую стоянку за "Роуз Марин", вышел осмотреть лодку. Рэндаллу было тридцать, он был стройным, невероятно красивым мужчиной с пышной шевелюрой блондина в стиле рок-звезды и холодными голубыми глазами. Он был сварщиком, инженером, аквалангистом и рыбачил всю жизнь. Он знал, как выглядит ненадёжная лодка — он называл их "гробами" — а Андреа Гейл таковой не была. Она выглядела так, будто могла принять на борт авианосец. Более того, он знал большую часть её экипажа, а его девушка практически наказала ему не возвращаться, если он не возьмёт эту работу. Он не работал три месяца. Он перешёл обратно через стоянку, сказал тестю, что у него дурное предчувствие, и они вместе уехали в бар.

У людей, занимающихся опасной работой, часто бывают предчувствия, а в коммерческом рыболовстве — всё ещё одном из самых опасных промыслов в стране — предчувствия посещают постоянно. Весь фокус в том, чтобы знать, когда к ним прислушаться. В 1871 году кок по имени Джеймс Нельсон нанялся на шхуну Сэйчем на рыбалку к отмели Джорджес. Однажды ночью он проснулся от повторяющегося сна и побежал на корму к капитану. Ради Бога, уйдите с отмели, — умолял он. — Мне снова приснился сон. После этого сна я дважды попадал в кораблекрушение.

Капитаном был старый морской волк по имени Венцелл. Он спросил, что за сон. Я вижу женщин, одетых в белое, стоящих под дождём, — ответил Нельсон.

Дуновения ветра почти не было, и Венцелла это не впечатлило. Он велел Нельсону идти обратно в койку. Чуть позже подул лёгкий ветерок. Через час он превратился в сильный штормовой ветер, и Сэйчем легла в дрейф под малым парусом. Корпус начал расходиться по швам, и команда встала к помпам.

Они не справлялись с пробоиной, и Венцелл отчаянно сигнализировал проходившей мимо глостерской шхуне Пескадор. Пескадор спустил дори и сумел спасти экипаж Сэйкема. Менее чем через полчаса Сэйкем перевернулся, ушёл носом в море и затонул.

И по сей день предчувствиям внимают и страхам прислушиваются. Рэндалл ушёл, и у Тайна внезапно образовалась ещё одна вакансия. Он обзвонил знакомых и наконец нашёл двадцативосьмилетнего Дэвида Салливана. Салли, как его все звали, был слегка знаменит в городе тем, что спас свой экипаж одной ледяной январской ночью. Его судно, «Хармони», было пришвартовано к другому судну, когда начало набирать воду в открытом море. Экипаж кричал о помощи, но не мог разбудить людей на соседнем судне, и тогда Салли прыгнул за борт и перетянулся по тросу, волоча ноги через ледяную Северную Атлантику. Салливан, иными словами, был именно тем человеком, которого стоило иметь на борту.

Тайн сказал, что заедет за ним через полчаса. Салли собрал сумку и позвонил нескольким людям, предупредив, что его не будет некоторое время. Вечерние планы рухнули; жизнь замерла на ближайший месяц. Билли появился около двух, и они успели вернуться к Роуз как раз к тому моменту, как Бобби и Багси сцепились. Замечательно, подумал Салли. Он остановился поздороваться с Крис, а затем Билли отправил его на рынок Кейп-Энн за провиантом на рейс. Мёрфи поехал с ним. В кармане Салли туго лежали 4000 долларов наличными.

Коммерческий промысел отличается крайностями. Рыбаки не работают в обычном смысле — месяц в море, затем неделя беспрерывной гулянки дома. Они не получают зарплату как все: возвращаются либо с пустыми карманами, либо с уловом на четверть миллиона долларов. И когда они закупают провизию на месяц, это не имеет ничего общего с обычным походом в магазин; это бедствие библейских масштабов.

Мёрфи и Салли едут на рынок Кейп-Энн по трассе 127 и начинают рыскать по проходам, швыряя в тележки еду охапками. Хватают пятьдесят буханок хлеба — хватает на две тележки. Берут сотню фунтов картошки, тридцать фунтов лука, двадцать пять галлонов молока, стейки по восемьдесят долларов за упаковку. Каждую заполненную тележку откатывают к задней стенке и берут новую. Стадо тележек растет — десять, пятнадцать, двадцать — люди нервно пялятся и уступают дорогу. Мёрфи и Салли хватают все подряд и в огромных количествах: мороженое-сэндвичи, кексы «Хостисс», бекон и яйца, сливочное арахисовое масло, стейки портерхаус, шоколадные хлопья, спагетти, лазанью, замороженную пиццу. Берут самое дорогое, и только рыбу не берут. В конце концов, берут тридцать блоков сигарет — целую тележку — и сгоняют свои тележки, словно стадо из нержавеющей стали. Магазин специально для них открывает две кассы, и пробивают их покупки полчаса. Сумма почти опустошает Салли; он расплачивается, пока Мёрфи подгоняет грузовик к погрузочной рампе. Они взваливают провизию в кузов, отвозят к причалу Роуз и пакет за пакетом спускают продукты на 4000 долларов в рыбный трюм Андреа Гейл.

На Андреа Гейл есть небольшой холодильник в камбузе и двадцать тонн льда в трюме. Лед не дает испортиться наживке и продуктам по пути к промыслу, а меч-рыбе — по пути домой. (В крайнем случае им можно сохранить тело погибшего члена экипажа: как-то старый рыбак, отчаянный алкоголик, умер на борту Ханны Боден, и Линде Гринлоу пришлось спустить его в трюм, потому что Береговая охрана отказалась его эвакуировать.) Коммерческий промысел без льда просто невозможен. Без дизельных двигателей — возможно; без радионавигации, метеофаксов или гидравлических лебедок — может быть; но без льда — нет. Иного способа доставить свежую рыбу на рынок не существует. В старину рыбаки Большой Ньюфаундлендской банки заходили в Ньюфаундленд, чтобы засолить улов, прежде чем идти домой, но появление железных дорог в 1840-х изменило всё. Пищу внезапно стало возможно перевозить быстрее, чем она портилась, и ледяные компании возникли буквально за ночь, чтобы удовлетворить новый спрос. Они рубили лед из прудов зимой, упаковывали в опилки и продавали шхунам летом. Правильно упакованный лед хранился так долго — и был так ценен — что торговцы везли его даже в Индию и всё равно получали прибыль.

Спрос на свежую рыбу навсегда изменил промысел. Капитаны шхун больше не могли неспеша возвращаться домой с трюмами, полными соленой трески; теперь это была одна большая гонка. Несколько полных шхун, прибывающих в порт одновременно, могли обрушить цены и свести на нет усилия всех остальных. В 1890-х одной шхуне пришлось сбросить 200 тонн палтуса в гавань Глостера, потому что её опередили шесть других судов. Перегруженные шхуны, построенные как гоночные шлюпы, неслись домой сквозь осенние шторма под всеми парусами, с палубами, едва не уходящими под воду. Плохая погода потопила десятки этих изящных суденышек, но многие сколотили состояния. А в городах вроде Бостона и Нью-Йорка люди вдруг стали есть свежую атлантическую треску.

Мало что изменилось. Рыболовецкие суда всё так же несутся к берегу, как 150 лет назад, а небольшие лодки — те, у которых нет ледогенераторов — всё ещё закупают лёд оптом у «Кейп Понд Айс», расположенной в низком кирпичном здании между «Фелиша Ойл» и «Паризи Сифудс». Раньше «Кейп Понд» нанимала людей выпиливать огромными пилами лёд из местного пруда, но теперь его производят рядами блоками по 350 фунтов, называемых «канистрами». Они похожи на огромные версии поддонов из домашних холодильников. Их выгружают из морозильных камер в полу, скользят на лифтах, поднимают на третий этаж и тащат по проходу рабочие с огромными стальными крюками; они трудятся в холодильнике размером со здание и носят футболки с надписью: «Кейп Понд Айс — Самые Крутые Парни Около». Ледяные глыбы сбрасывают по желобу в стальной режущий барабан, где они подпрыгивают и грохочут в ужасных конвульсиях, пока все 350 фунтов не перемолотят на мелкую крошку и не выбросят через шланг в трюм коммерческого судна, стоящего снаружи.

«Кейп Понд» — одна из сотен компаний, втиснувшихся в акваторию Глостера. Суда заходят в порт, разгружают улов, а затем неделю ремонтируются и готовятся к следующему рейсу. Волна приличного размера может накрыть меч-рыболовецкое судно на несколько секунд — «Тут просто становится очень темно», — как описала опыт Линда Гринлоу — и восстановление после такой встряски может занять дни, даже недели. (Одно судно пришло в порт перекошенным). Большинство судов ремонтируют на «Глостер Марин Рэйлуэйз», слипе, работающей с 1856 года. Она состоит из массивной деревянной рамы, скользящей на стальных роликах по двум рельсам, поднимаясь из воды. Суда в шестьсот тонн ставят на кильблоки, крепят талями и вытаскивают на берег сдвоенной однодюймовой цепью, работающей от системы огромных стальных редукторов. Шестерни выточили сто лет назад, и с тех пор к ним не притрагивались. Всего три слипа: один во Внутренней гавани и два на Роки-Нек. Гавань имеет наименее мощный слип, заканчивающийся замасленным маленьким подвалом со странными, мавританского вида кирпичными арками. Другие два слипа окружены знаменитыми галереями и пиано-барами Роки-Нек. Туристы беззаботно бродят мимо механизмов, способных сорвать их летние домики с фундаментов.

Андреа Гейл подправили на Слипах, но основные работы провели в Сент-Огастине, Флорида, в 1987 году. Корму удлинили почти на три фута, чтобы разместить два топливных бака по 1900 галлонов; палубу с «китовой спиной» продлили на девять футов в корму; а стальной фальшборт по левому борту подняли и продлили на восемнадцать футов. Кроме того, на «китовую спину» поместили двадцать восемь бочек солярки, семь бочек воды и ледогенератор.

В общей сложности на «китовую спину» добавили около десяти тонн стали, топлива и оборудования. Вес прибавился высоко, примерно на восемь футов выше палубы и вдвое выше ватерлинии. Центр тяжести судна немного сместился. Теперь Андреа Гейл сидела глубже в воде и восстанавливалась после крена чуть медленнее.

С другой стороны, теперь она могла уходить в море на шесть недель. В этом, в конце концов, и был смысл; и ни один человек на борту с этим не поспорил бы.