Выход в море — всё равно что в тюрьму, с поправкой на возможность утонуть.

К полудню Андреа Гейл готова: провизия и наживка убраны, баки топлива и воды заправлены под завязку, запасные бочки с тем и другим принайтовлены на «китовую спину», снасти в порядке, двигатель работает исправно. Осталось только отойти. Бобби сходит с судна, не сказав ни слова Багси — они всё ещё мрачны после ссоры — и идет через стоянку к «Вольво» Крис. Они едут через весь город к Тее и поднимаются по её ступенькам под мягким теплым дождем. Теа слышит их шаги на крыльце, приглашает войти и мгновенно считывает взгляд Крис. Мне надо кое-что сделать по делам, вернусь через пару часов, говорит она. Чувствуйте себя как дома.

Обстановка мрачная и тяжёлая. Альфред Пьер всё ещё заперт наверху с подругой и не выходит. Билли Тайн только что вернулся после двухчасового телефонного разговора с бывшей женой Джоди. Мёрф стоит у бильярдного стола, складывая кучу игрушек в картонную коробку. Этель в задней комнате плачет: денежные проблемы Бобби, фингал, месяц в океане. Гранд-Банки в октябре — не шутка, и все это понимают. Из всего атлантического флота там не наберётся и полудюжины судов.

Крис и Бобби тащат друг друга в темную спальню и ложатся на кровать. Снаружи накрапывает дождь. Крис и Бобби не видят океана, но чувствуют его запах — затхлый привкус соли и водорослей, пропитывающий весь полуостров и заявляющий права на него, как на часть моря. В дождливые дни от него не скрыться, куда бы ты ни пошел, ты вдыхаешь этот запах, и сегодня один из таких дней. Крис и Бобби лежат вместе на кровати Теи, разговаривают, курят и пытаются забыть, что это его последний день, и через час звонит телефон. Бобби вскакивает ответить. Это Салли, он звонит из «Вороньего гнезда». Пять часов, говорит Салли. Пора.

Альфред Пьер наконец спускается вниз и несмело входит в бар. Это крупный застенчивый мужчина, малоизвестный в городе, хотя люди, кажется, к нему расположены. Его девушка приехала из Мэна проводить его, и ей это дается тяжело: глаза красные, и она держится за него так, будто физически может помешать ему подняться на судно. Мёрф заклеивает свою посылку скотчем и просит Крис подбросить его по делам через весь город. Ему нужно забрать несколько фильмов. Салли в углу разговаривает с Багси, а все поздравляют старшего сына Этель, Расти, с предстоящей свадьбой на следующей неделе. К тому времени большинство присутствующих будут уже в тысяче миль вглубь Северной Атлантики.

Крис и Мёрф возвращаются через десять минут с картонной коробкой, из которой сыплются видеокассеты. На Андреа Гейл есть видеомагнитофон, и кто-то с другого судна предложил Мёрфу фильмы. Альфред сжимает в своей большой руке бутылку пива и всё бормочет о том, что не хочет идти. Салли говорит то же самое; он в жёлтом плаще у бильярдного стола объясняет Багси, что у него дурное предчувствие насчёт этой поездки. Всё из-за денег, говорит он; если бы не нужда в деньгах, я и близко не подошёл бы к этому делу.

— Ладно, парни, говорит Билли — последний стакан. Все выпивают последний стакан.

— Ладно, ещё по одной, говорит кто-то. Все выпивают ещё по одной. Бобби пьёт текилу. Он стоит рядом с Крис, смотрит в пол, а она держит его за руку, и оба молчат. Подходит Салли и спрашивает, всё ли у них будет в порядке. Крис отвечает:

— Конечно, мы справимся, а затем добавляет: — вообще-то, я не уверена. Вообще-то нет, не думаю.

Шестеро мужчин уезжают на месяц, и кажется, будто мир рушится, унося их в новом, пустом направлении, откуда им, возможно, не суждено вернуться. Этель, стараясь держать себя в руках, обходит зал и обнимает всех мужчин. Единственный, кого она не обнимает — Альфред, потому что они не так хорошо знакомы. Бобби спрашивает у матери, могут ли они взять цветной телевизор над барной стойкой. Если Билли не возражает, говорит она.

Билли поднимает взгляд. Этель, говорит он, телевизор брать можно, но если они вместо работы будут его смотреть — немедленно за борт.

— Хорошо, Билли, хорошо, говорит Этель.

Девушка Билли замечает фингал под козырьком кепки Budweiser у Бобби и бросает взгляд на Крис. Она старой закалки, из тех, где женщины не лупят своих мужчин.

— Вы, северянки, говорит она.

— Я не хотела, говорит Крис. Это была ошибка.

Сейчас уже слишком поздно отступать. Не в буквальном смысле — любой ещё мог сорваться и выбежать за дверь, — но люди так не поступают. Они, как правило, делают то, чего от них ждут. Если бы кто-то из команды отказался сейчас, он бы просидел месяц дома, а потом пошёл бы либо на вечеринку по случаю возвращения, либо на поминки. И то, и другое было бы ужасно по-своему. Половина команды сомневается насчёт этой поездки, но всё равно идут; они переступили какую-то невидимую черту, и теперь даже самые отчаянные предчувствия их не спасут. Тайн, Пьер, Салливан, Моран, Мёрфи и Шатфорд отправляются на Большую Ньюфаундлендскую банку на Андреа Гейл.

Ладно, говорит Билли. Пора.

Все выходят через большую деревянную дверь. Дождь прекратился, и на западе даже проглянули клочки чистого неба. Бледно-голубые, в духе позднего лета. Крис и Бобби садятся в её «Вольво», Альфред с девушкой — в свою машину, а остальные идут пешком. Они пересекают Роджерс-стрит сквозь нетерпеливый поток пятничного вечернего транспорта, затем по диагонали спускаются к воротам в сетчатом заборе. За «Роуз» стоят топливные баки на железных эстакадах, лодки под брезентом и потрёпанная вывеска "Лодочный двор Картера". На одном из баков нарисованы два горбатых кита. Крис проезжает мимо небольшой группы, шины хрустят по гравию, и останавливается перед Андреа Гейл. Судно пришвартовано у небольшого причала за «Олд Порт Сифудс», рядом с пожарным катером и топливной колонкой. Бобби смотрит на неё.

— Я не хочу этого делать, говорит он. Честное слово, не хочу.

Крис держится за него на переднем сиденье своего «Вольво», а всё её имущество сложено сзади. Тогда не езжай, говорит она. Да пошло всё к чёрту! Не езжай.

— Я должен. Деньги; я обязан.

Билли Тайн подходит и облокачивается в окно машины. Всё в порядке? — спрашивает он. Крис кивает. Бобби изо всех сил сдерживает слёзы и отворачивается, чтобы Билли не видел. Ладно, говорит Билли Крис. Увидимся, когда вернёмся. Он пересекает причал и спрыгивает на палубу судна. Затем подходит Салли. Он знает Бобби почти всю его жизнь — без Бобби он, наверное, и не поехал бы — и сейчас беспокоится о нём. Беспокоится, что с Бобби что-то случится, что поездка — огромная ошибка. У вас всё нормально? — говорит он. Вы уверены?

— Да, мы в порядке, говорит Крис. Нам просто нужна минутка.

Салли улыбается, хлопает по крыше машины и уходит. У Багси и Мёрфа не было никого, с кем можно было бы задержаться, поэтому они без промедления поднимаются на борт; теперь остались только две пары в машинах. Альфред отрывается от своей девушки на переднем сиденье, выходит и идёт по причалу. Его девушка оглядывается, плачет, и замечает Крис в «Вольво». Она проводит двумя пальцами по щекам — «Да, мне тоже грустно» — а потом просто сидит, слёзы текут по её щекам. Теперь нечего больше ждать, нечего больше говорить. Бобби пытается держаться из-за остальных пятерых парней на судне, а Крис не пытается.

— Ну, мне пора, говорит он.

— Ага.

— И, Кристина, ты же знаешь, я всегда буду тебя любить.

Она улыбается ему сквозь слёзы.

— Да, знаю, говорит она.

Бобби целует её и выходит из машины, всё ещё держась за руки. Он закрывает дверь, дарит ей последнюю улыбку и идёт по гравию. По воспоминаниям Крис, он не оглядывается ни разу и скрывает лицо всю дорогу.

ПОЧТИ сразу после открытия Нового Света европейцы принялись ловить здесь рыбу. Через двенадцать лет после Колумба некий француз Жан Дени пересек Атлантику, обловил Большую Ньюфаундлендскую банку и вернулся домой с трюмом, полным трески. Через несколько лет у берегов Ньюфаундленда было столько португальских судов, что их король счёл необходимым ввести импортную пошлину, чтобы защитить местных рыбаков. Говорили, что трески было столько, что она замедляла ход кораблей.

Трески не было в *таком* изобилии, но ради неё определённо стоило пересекать Атлантику. И её было легко транспортировать: команды солили её на борту, сушили по возвращении домой, а затем продавали сотнями тысяч. Другой способ — плыть с двумя экипажами: один ловит рыбу, а другой заготавливает улов на берегу. Рыбу распарывали вдоль, а затем раскладывали на стеллажах, называемых "вешала", чтобы она просолилась всё лето в ньюфаундлендском воздухе. В любом случае результатом был плотный брусок белка, с которым можно было обращаться так же грубо, как с подошвой, а затем вымачивать до съедобного состояния. Вскоре европейские суда заходили в Северную Атлантику, ведя чрезвычайно прибыльную — хотя и опасную — торговлю.

Первые пятьдесят лет европейские державы довольствовались рыбалкой у Ньюфаундленда и не трогали побережье. Это были изрезанные, мрачные места, которые, казалось, сулили лишь шанс напороться на скалы. Затем, в 1598 году, французский маркиз Троиль де Мегуз извлёк шестьдесят каторжников из французских тюрем и высадил их на безжизненной песчаной косе Сейбл к югу от Новой Шотландии. Предоставленные сами себе, мужчины охотились на диких быков, строили хижины из обломков кораблекрушений, вытапливали рыбий жир и потихоньку перебили друг друга. К 1603 году в живых осталось лишь одиннадцать человек, и этих несчастных привезли обратно во Францию и представили королю Генриху IV. Они были одеты в звериные шкуры, а их бороды доходили до груди. Король не только помиловал их, но и назначил денежное вознаграждение в возмещение страданий.

Примерно в это же время европейцы впервые увидели Кейп-Энн. В 1605 году великий французский исследователь Самюэль де Шамплен продвигался на юг от залива Каско в Мэне, когда обогнул скалистые выступы островов Тэтчерс, Милк и Солт и бросил якорь у песчаного пляжа. Аборигены нарисовали ему карту побережья южнее, и Шамплен продолжил исследование остальной части Новой Англии, вернувшись на Кейп-Энн в следующем году. На этот раз он пробирался на север вдоль побережья в скверную осеннюю погоду, когда укрылся в естественной гавани, пропущенной им в прошлую поездку. Его встретили абенаки, некоторые из которых носили обрывки португальской одежды, выменянной сто лет назад, и они разыграли целое представление гостеприимства, прежде чем устроить внезапную атаку из леса Истерн-Пойнта. Французы легко отбили нападение, и в последний день сентября 1606 года, пока индейцы махали им вслед с берега, а дубы и клёны ржавели в осенних красках, Шамплен снова отплыл. Из-за защищённых бухт и обилия моллюсков он назвал это место "Бопор" — Добрая Гавань. Семнадцать лет спустя группа англичан вошла в Бопор, оценила местное изобилие трески и бросила якорь. Это был 1623 год.

Судно финансировала компания Дорчестер — группа лондонских инвесторов, желавших получить выгоду от богатств Нового Света. Их идея заключалась в том, чтобы основать поселение на мысе Анн, которое поддерживало бы флот: лодки ловили бы рыбу всю весну и лето, а осенью возвращались в Европу. Береговая команда должна была построить пригодную для жизни колонию и сушить улов по мере его поступления.

К несчастью, удача отвернулась от людей Дорчестера с самого начала. Первым летом они выловили огромное количество рыбы, но цены на треску внезапно рухнули — и они даже не покрыли расходов. На следующий год рынок восстановился, но рыбы почти не было. А на третий год флот настигли сильнейшие шторма: суда получили повреждения и вынуждены были вернуться в Англию. Компании пришлось распродать имущество и вернуть людей домой.

Однако несколько поселенцев отказались уезжать. Они объединились с группой изгнанников из тиранической колонии Плимут и образовали ядро новой колонии в Глостере. Новая Англия в те времена была суровой землей, где выживали, казалось, лишь отчаянные и набожные, и на долю Глостера пало куда больше первых. Его самым печально известным жителем был пастор Джон Лайфорд, чьи деяния были столь нехристианскими — он критиковал Церковь и лапал местную служанку, — что местный историк счел их неподобающими для печати; другим был «потерпевший крушение авантюрист» по фамилии Феллс, бежавший из Плимута, дабы избежать публичной порки. Его преступление заключалось в том, что он имел «несанкционированные отношения» с молодой женщиной.

Глостер был идеальным местом для таких отвязных типов, как Лайфорд и Феллс. Он был беден, удален, и отцы-пуритане особенно не интересовались тем, что там творилось. После краткого периода запустения, город был заселен вновь в 1631 году, и почти сразу жители занялись рыболовством. Выбора у них было мало, Кейп-Энн был одной сплошной скалой, но в каком-то смысле это стало благословением. Фермеров контролировать легко, ибо они привязаны к своей земле, но рыбаков — не так-то просто. У двадцатилетнего парня, только что вернувшегося с трехмесячного промысла на Банках, ох как мало причин считаться с буржуазными нравами города. Глостер снискал репутацию места терпимого, если не откровенно распутного, что привлекало людей со всей Колонии Залива. Город начал процветать.

Другие поселения тоже имели здоровую долю безбожия, но обычно оно было оттеснено на окраины. (Уэлфлит, к примеру, выделил остров через гавань для своих молодых мужчин. Со временем там построили бордель, таверну и наблюдательный пункт для китобоев — в общем, всё, что нужно молодому рыбаку.) У Глостера же не было такого буфера; всё происходило прямо на набережной. Молодые женщины избегали определенных улиц, городские констебли высматривали заблудших рыбаков, а владельцы садов ставили ружья на растяжки, дабы защитить яблони. Некоторые глостерские рыбаки, по-видимому, не чтили даже субботы: «Капитаны Кейп-Кода приходили в неистовство от внутреннего разлада, — записал историк Кейп-Кода по имени Йозеф Бергер, — читая Писание своим командам, в то время как какой-нибудь безбожный глостерский корабль виднелся на горизонте... вытягивая полный улов макрели или трески».

Если рыбаки жили тяжело, то, без сомнения, потому что и умирали нелегко. В расцвет промысла Глостер терял по паре сотен мужчин ежегодно — четыре процента населения города. С 1650 года, по оценкам, в море погибло 10 000 глостерцев — куда больше, чем во всех войнах страны. Порой шторм обрушивался на Большую Ньюфаундлендскую банку, и полдюжины кораблей шли ко дну, за ночь погибала сотня человек. Не раз бывало, что ньюфаундлендцы, проснувшись, находили свои берега усеянными телами.

Большая Ньюфаундлендская банка столь опасна потому, что расположена на одном из худших штормовых маршрутов мира. Области низкого давления формируются над Великими озерами или мысом Гаттерас и следуют за реактивным потоком в открытое море, по пути пересекая рыболовные угодья. В старые времена лодкам оставалось лишь отдать побольше якорной цепи и попытаться переждать. Но сколь опасна ни была Большая банка, банка Джорджес — всего в 180 милях к востоку от Кейп-Кода — была еще страшнее. В Джорджесе было нечто столь зловещее, что капитаны триста лет отказывались приближаться к нему. Течения на Джорджесе образовывали странные водовороты, а отлив, говорили, отступал так быстро, что обнажалось морское дно, и чайки кормились там. Люди рассказывали о странных снах и видениях, посещавших их там, и о тягостном чувстве, что недобрые силы собираются вместе.

Увы, Джорджес также был домом для одной из величайших концентраций морской жизни в мире, и оставалось лишь вопросом времени, когда кто-нибудь попытается там рыбачить. В 1827 году глостерский шкипер по имени Джон Флетчер Уонсон лег в дрейф у Джорджеса, закинул удочку и вытащил палтуса. Лёгкость, с какой далась рыба, запала ему в голову, и три года спустя он вернулся на Джорджес специально за рыбой. Ничего особенно ужасного не случилось, и вскоре корабли уже сновали туда-сюда без лишних раздумий. От Глостера это был всего день пути, и суеверия о месте начали рассеиваться. Именно тогда Джорджес стал смертоносным.

Поскольку рыболовные угодья были столь малы и близки к берегу, в ясный день десятки шхун могли стоять на якоре в пределах видимости друг друга. Если шторм надвигался постепенно, флот успевал сняться с якоря и рассредоточиться на глубине; но внезапный шторм мог нагромоздить судно на судно, пока все они не шли ко дну в спутанной массе рей и такелажа. На носу каждого судна стоял человек, чтобы в случае необходимости подрубить якорный канат, если другое судно несется прямо на них, но обычно это был смертный приговор сам по себе. Шансы выйти на чистую воду с отмели были ужасающе малы.

Одна из самых страшных таких катастроф произошла в 1862 году, когда зимний шторм обрушился на семьдесят шхун, ловивших тесный косяк трески. Без предупреждения небо почернело, и снег начал валить почти горизонтально. Один рыбак описал последующее:

Мои товарищи не выказывали и тени страха; все они были теперь на палубе, а шкипер зорко наблюдал за обстановкой. Около девяти часов шкипер крикнул: «Прямо по носу судно без управления! К топорам, но не рубить, пока не будет команды!» Все взгляды устремились на дрейфующее судно. Оно неслось прямо на нас. Еще мгновение — и прозвучит команда рубить. С быстротою чайки оно пронеслось мимо, так близко, что я мог бы прыгнуть на борт. Отчаянные, искаженные ужасом лица экипажа мы видели лишь мгновение, пока обреченное судно неслось мимо. Вскоре за нашей кормой оно врезалось в одно из судов флота, и мы почти мгновенно увидели, как вода сомкнулась над обоими судами.

НЕСКОЛЬКО современных судов для лова меч-рыбы все еще рыбачат на банке Джорджес, но большинство совершает долгий рейс на Большую банку. Они дольше в море, но возвращаются с большим уловом — вечный компромисс. На современном мечерыболовном судне путь до Большой Ньюфаундлендской банки занимает неделю. Идешь на восток-северо-восток круглые сутки, пока не окажешься в 1200 милях от Глостера и в 400 милях от Ньюфаундленда. Оттуда легче добраться до Азорских островов, чем обратно до «Вороньего гнезда». Как и Джорджес, Большая банка достаточно мелководна, чтобы солнечный свет достигал дна. Поток холодной воды, называемый Лабрадорским течением, пересекает отмели и создает идеальную среду для планктона; мелкая рыба собирается, чтобы питаться планктоном, а крупная — чтобы питаться мелкой. Вскоре вся пищевая цепочка в сборе, вплоть до семидесятифутовых мечерыболовных судов.

Рейсы туда и обратно — это, по сути, те части месяца, когда мечерыболовы спят. В порту они слишком заняты, втискивая в пять-шесть дней как можно больше жизни, а на промысле — слишком заняты работой. Они работают по двадцать часов в сутки две-три недели подряд, а затем валятся в койки на долгий путь домой под паром. Однако рейсы включают не только еду и сон. Рыболовные снасти, как и палубное оснащение, подвергаются чудовищной нагрузке и требуют постоянного ремонта. Команда не хочет терять день ловли из-за поломки снастей, поэтому готовит их по пути на промысел: точат крючки, вяжут поводцы, крепят грузила, устанавливают тележку для лидера, проверяют радиобуи. У линии Хейга — где они входят в канадские воды — они обязаны убрать снасти согласно международному праву и на время остаются без дела. Они спят, болтают, смотрят телевизор и читают; есть и недоучки, которые проходят по полдюжины книг на Большой банке.

Часов в восемь-девять вечера команда набивается в камбуз и уплетает всё, что наготовил кок. (Мёрф — кок на Андрее Гейле; ему платят сверхурочные, и он стоит на вахте, пока остальные едят.) За ужином команда говорит о том, о чём говорят мужчины повсюду — о женщинах, о нехватке женщин, о детях, спорте, скачках, деньгах, нехватке денег, работе. Они много говорят о работе; говорят о ней так, как заключенные говорят о сроке. Работа — единственное, что стоит между ними и домом, а домой хотят все. Чем больше рыбы поймают, тем скорее закончится рейс — простое уравнение, превращающее их всех в морских биологов-любителей. После ужина кто-то моет посуду по очереди, а Билли возвращается в рулевую рубку, чтобы Мёрф мог поесть. Мытьё посуды не нравится никому, поэтому парни иногда меняют эту обязанность на пачку сигарет. Чем дольше рейс, тем дешевле рабочая сила, пока рыбак, зарабатывающий 50 000 в год, не моет посуду за одну сигарету. Ужин в конце такого рейса может представлять собой миску гренок с салатной заправкой.

Каждый из команды несёт вахту дважды в день. Смена длится два часа и сводится к наблюдению за радаром да редким нажатиям кнопок на автопилоте. Если снасти стоят, ночная вахта может подруливать к хребтине, чтобы судно не слишком уносило. В рулевой рубке «Андреа Гейл» есть мягкое кресло, но оно отодвинуто от штурвала — чтобы никто не заснул на посту. Радар и лоран прикручены к потолку, вместе с УКВ-рацией и однополосником, а видеоплоттер и автопилот — на пульте управления слева. Девять иллюминаторов из лексана и прожектор с пистолетной рукояткой, торчащий сверху. Штурвал размером с велосипедное колесо установлен точно по центру поста, на уровне пояса. Трогать его незачем, если судно не снято с автопилота, а снимать с автопилота практически нет причин. Время от времени вахтенный проверяет машинное отделение, в остальном просто смотрит на море. Странно, но море не наскучивает — волновые цепочки сходятся и пересекаются в узорах, которые не повторялись прежде и не повторятся никогда. Можно часами не в силах отвести взгляд.

Билли Тайн выходил на Большую банку десятки раз, а также рыбачил у Каролин, Флориды и далеко в Карибском море. Он вырос на Глостер-авеню, неподалёку от места, где Маршрут 128 пересекает реку Аннискуам, и женился на девчонке, жившей через несколько кварталов. Для центра Глостера Билли был нетипичен: он не рыбачил, а семья его была относительно обеспеченной. Какое-то время он занимался импортом мексиканских товаров, работал у производителя сейфов, продавал водяные матрасы. Его старший брат погиб в двадцать один год, подорвавшись на мине во Вьетнаме, и, возможно, Билли решил, что жизнь нельзя бездарно пропивать в баре. Он поступил учиться, нацелился стать психологом и начал консультировать подростков-наркоманов. Он искал себя, примерял разные жизни, но ничего не подходило. Он бросил учёбу и снова устроился на работу, но к тому моменту у него уже были жена и две дочери на содержании. Жена, Джоди, уговаривала его попробовать рыбалку, потому что у её двоюродной сестры муж хорошо зарабатывал на этом.

— Кто знает, — говорила она, — вдруг тебе понравится.

«После этого всё было кончено, — говорит Джоди. — Мужчины, попробовав раз, уже не знают ничего другого; они влюбляются в это, оно их поглощает, и это главное. Людей охватывает одержимость церковью или Богом, а рыбалка — это просто еще одна их страсть. Это что-то внутри них, что никто не может отнять, и если они этим не занимаются, счастья им не видать».

Помогало, конечно, то, что у Билли был талант. Он обладал невероятной способностью находить рыбу, глубоким чутьем на то, где она скрывается. «Это было странно — будто у него был радар, — говорит Джоди. — Он был из тех немногих парней, кто мог выйти и всегда наловить рыбы. Все всегда хотели рыбачить с ним, потому что он всегда приносил деньги». Первый же рейс Тайна состоялся на Андреа Гейл, а затем он перешел на Линнею Си, которой владел мужчина по имени Уоррен Кэннон. Тайн и Кэннон стали близкими друзьями, и восемь лет Кэннон учил его всему, что знал. После долгого ученичества Тайн решил начать самостоятельное дело и стал выходить на Хэддите — «этой долбаной бутылкой из-под "Клорокса"», как называл ее Чарли Рид. (Это была стеклопластиковая лодка.) К этому времени Тайн уже полностью подсел; тяготы жизни в море разрушили его брак, но он всё равно не мог бросить. Он переехал во Флориду, чтобы быть ближе к бывшей жене и дочерям, и рыбачил интенсивнее, чем когда-либо.

Каждое лето дочери Тайна, Эрика и Билли Джо, приезжали в Глостер к бабушке с дедушкой, и Тайн заглядывал к ним между рейсами. Он также поддерживал связь с Чарли Ридом, и, когда Рид сошел с Андреа Гейл, всплыло имя Билли. Браун предложил ему капитанство и треть командной доли улова. Это было выгодно; такой человек, как Тайн, мог таким образом зарабатывать 100 000 долларов в год. Он согласился. Тем временем Рид устроился на 27-метровый стальной траулер под названием Кори Прайд. Он стал бы зарабатывать меньше, зато больше времени проводил бы дома. «Я просто больше не мог вести жизнь цыгана, — говорит Рид. — Перемещаться, не появляться дома по три месяца подряд — я как-то справлялся, но для моей жены это был ад. И я думал, что заработал достаточно, чтобы оплачивать учебу всех моих детей. Не заработал, но мне так казалось».

Андреа Гейл выходит на промысел на гребне области высокого давления, наплывающей из Канады. Ветер дует с северо-запада, небо — густое, пронзительно синее. Это преобладающие ветры для этих мест; они — причина, почему, говоря о северо-востоке Мэна, люди говорят «Даун-Ист». Шхуны, шедшие на восток по ветру, могли достичь Сент-Джонса или Галифакса за двадцать четыре часа. Дизельный двигатель мощностью в 365 лошадиных сил смягчает эффект, но путь туда всё равно короче, чем обратно. К 26-му или 27-му сентября Билли Тайн находится примерно на 42° северной широты и 49° западной долготы, в 300 милях от мыса Ньюфаундленда, на участке Ньюфаундлендской банки, известном как «Хвост». Канадские территориальные воды, простирающиеся на двести миль от берега, закрывают большую часть Банки для иностранных судов, но два небольших участка выпирают на северо-восток и юго-восток: «Нос» и «Хвост». Меч-рыболовные суда — «меченосцы» — патрулируют дугу, опирающуюся на точку примерно 50° западной долготы и 44° северной широты. Внутри этой дуги лежат обширные, плодородные подводные равнины Ньюфаундлендской банки, закрытые для всех, кроме канадских и лицензированных иностранных судов. За пределами этой дуги — тысячи легальных меч-рыб, которых теоретически можно обмануть скумбрией, насаженной на большой стальной крюк.

* * *

Меч-рыбы — не кроткие создания. Они проплывают через косяки рыбы, дико размахивая мечами, пытаясь вспороть как можно больше; затем пируют. Меч-рыбы атаковали лодки, затягивали рыбаков на смерть, рубили рыбаков на палубе. Научное название меч-рыбы — Xiphias gladius; первое слово означает «меч» по-гречески, а второе — «меч» по-латыни. «Ученый, давший ей имя, очевидно, был впечатлен тем фактом, что у нее есть меч», — говорится в одном путеводителе.

Меч, являющийся костяным отростком верхней челюсти, смертельно остр по бокам и может достигать длины четырех или пяти футов. Подкрепленный массой в 500 фунтов обтекаемой мускулистой рыбы, этот клинок способен нанести немалый ущерб. Известны случаи, когда меч-рыбы пробивали мечом насквозь корпуса лодок. Обычно такое не случается, если рыба не поймана на крючок или не загарпунирована, но в девятнадцатом веке меч-рыба без видимой причины атаковала клипер. Судно было настолько повреждено, что владелец подал требование о компенсации своему страховщику, и вся эта история закончилась в суде.

Меч-рыбы Ньюфаундлендской банки нерестятся в Карибском море, а затем летом движутся на север, к холодным, богатым белком водам у Ньюфаундленда. Днем рыбы опускаются по водной толще на глубину до 3000 футов, преследуя кальмаров, мерлузу, треску, масляную рыбу, луфаря, скумбрию, менхэден и пеламиду, а ночью следуют за своей добычей обратно к поверхности. Их молодь вылупляется с чешуей и зубами, но без меча, и их описывали как «задумчиво выглядящих». Хотя всевозможные рыбы питаются личинками меч-рыбы, только мако, кашалоты и косатки атакуют их во взрослом состоянии. Взрослые меч-рыбы считаются одной из самых опасных промысловых рыб в мире и были замечены в непрерывной борьбе на протяжении трех-четырех часов. В своих схватках они топили маленькие лодки. Рыбакам-любителям нужна живая наживка на тяжелых стальных крюках, прикрепленных к стальной проволоке или цепи с нагрузкой на разрыв в 500 фунтов, чтобы поймать меч-рыбу; им также нужен на борту «оглушающая дубинка», чтобы прибить рыбу до беспамятства. Рыбаки-промышленники, для которых важна не азартная сторона рыбалки, а бизнес, используют совершенно другие методы. Они развешивают тысячу крючков с наживкой на сорока милях мононити, а затем заваливаются спать.

Боб Браун не знает, когда Билли делает свою первую постановку яруса, потому что Билли терпеть не может говорить с ним по радио. Он был замечен в том, что оставлял сообщения с Линдой Гринлоу, лишь бы не разговаривать с Бобом Брауном; его видели инсценирующим помехи на однополосной рации. Но разумно предположить, что в ночь на 27 сентября Тайн делает первую за этот рейс постановку яруса. Аутригеры лодки вынесены за борт, а две стальные пластины, известные как «птицы», висят на цепях, уходя в воду для обеспечения стабильности. Океан уже погрузился в скачущую темноту середины осени, а ветер развернулся на юго-восток. Поверхность океана рябит перекрёстной штриховкой смены погоды.

Наживление крючков романтично примерно как заводская смена и значительно больше опасности. Линия намотана на большую лебедку Линдегрена, расположенную под укрытием полубака с левого борта судна. Она проходит по палубе по диагонали, идет через верхний блок и затем изгибается прямо назад, к корме. Стальное кольцо направляет ее через планширь в воду. Вот где стоят наживщики. На кормовом планшире расположен наживочный стол — по сути, деревянный ларь с кальмарами и скумбрией — и с каждой стороны тележка с поводками. Тележки с поводками — это маленькие барабаны, на которые намотаны сотни семисаженных отрезков лески, называемых поводками или «ганьонами». Каждый ганьон имеет с одного конца крюк №10, а с другого — нержавеющую стальную застежку.

Наживщик тянется за спину и берет ганьон у своего подручного, который снимает их с барабана по одному. Наживщик насаживает кальмара или скумбрию на крюк, защелкивает ганьон на основную леску и забрасывает всю конструкцию за борт. Крюк достаточно велик, чтобы легко пробить человеческую ладонь, и если он зацепит какую-то часть тела наживщика или его одежду, тот уйдет за борт вместе с ним. По этой причине наживщики полностью контролируют крюк; никто не прикасается к ганьону, пока он у них в руках. У наживочного стола также прикреплен нож. Теоретически, наживщик может успеть схватить его достаточно быстро, чтобы перерубить леску, прежде чем его утащит.

Поскольку рыба-меч кормится по ночам, к каждому крючку прикрепляют светящуюся капсулу Cylume, чтобы приманка была видна в темноте. Cylume — это пластиковые палочки размером с сигару, наполненные люминесцентной жидкостью, которая начинает светиться после того, как капсулу перегибают пополам. Стоит такая штука около доллара, и за одну рыбалку судно может израсходовать до пяти тысяч штук. Крючки и светлячки размещаются примерно через каждые десять метров, но точный интервал зависит от скорости судна: если капитан хочет ставить крючки плотнее — он сбрасывает скорость, если дальше друг от друга — ускоряется. Типичная скорость при выставлении снастей на Большой Банке — шесть–семь узлов. При таком темпе на то, чтобы выставить тридцать миль лески, уходит около четырёх часов.

Через каждые три крюка наживщик прищёлкивает поплавок, удерживающий ярус на плаву и не дающий ему уйти на дно. Стандартная схема — подвесить линь на глубине пяти саженей, а крючки свесить на двенадцать — это около семидесяти футов. В зависимости от течений и температурных границ именно там предпочитает кормиться меч-рыба. Каждые четыре мили вместо обычного поплавка ставится сигнальный буй — алюминиевый шест с поплавком и радарным отражателем наверху. Он покачивается на поверхности и прекрасно виден на экране радара. Наконец, каждые восемь миль крепится радиопередатчик с длинной штыревой антенной, вещающей на низкой частоте обратно к судну. Это позволяет капитану отыскать снасти, если ярус оборвётся посередине.

Полностью заряженный ярус — это огромные деньги, и капитаны известны тем, что рискуют жизнями команды ради его возвращения. Сорок миль мононити стоят 1800 долларов. Каждый радиобуй стоит 1800 долларов, и на ярусе их шесть. Поплавки из полимера — по шесть долларов штука, ставятся через каждые три крючка на тысяче крючков. Крючки — доллар, светящиеся палочки — доллар, кальмар — доллар, а поводцы — два доллара. Иными словами, каждую ночь меч-лодка забрасывает в Северную Атлантику снастей на 20 000 долларов. Спор о том, выставлять ярус или нет, — один из самых жарких на борту. Бывало, команды выбирали снасти при жестоком шторме лишь потому, что капитан ошибся в прогнозе.

Наживление обычно заканчивается поздним вечером, и команда Андреа Гейл развешивает дождевики в инструментальной, направляясь на камбуз. Быстро поужинав, Билли поднимается по трапу, чтобы сменить Мёрфи у штурвала. Он сверяет показания лорана, фиксирующие позицию на карте, и видеоплоттера, отмечающего положение относительно бакштага. Радар всегда включён, его радиус — около пятнадцати миль; сигнальные буи на бакштаге отображаются на экране маленькими квадратиками. УКВ-рация настроена на 16‑й канал, а однополосник — на 2182 мегагерца. Оба — аварийные каналы; если судам нужно связаться, они договариваются перейти на рабочий канал.

В 23:00 Национальное управление океанических и атмосферных исследований (NOAA) передаёт прогноз погоды, после чего капитаны обычно сверяются, обсуждая детали. К этому времени большая часть команды уже спит — они втянулись в череду двадцатичасовых рабочих дней, и сон стал цениться как сигареты. Койки вкручены в сужающиеся борта носовой части, и мужчины засыпают под рокот дизеля и шлепки волн о корпус. Под водой гул винта и кавитация сотен тысяч пузырьков воздуха расходятся кругами по океану. Звук огибает берега Ньюфаундленда, преломляется у температурного разрыва Гольфстрима и растворяется в сокрушающей чёрной бездне за шельфом. Низкочастотные вибрации распространяются под водой почти вечно, и гул механизмов Андреа Гейл наверняка достигает каждого существа на Ньюфаундлендской банке.

РАССВЕТ в море — серая пустота, возникающая из бездны чёрной. «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною». Кто бы ни написал это, он знал море — знал бледное рождение мира каждое утро, мира, где не было ровным счётом ничего.

Долгий гудок ревуна.

Мужчины вываливаются из коек, наливают кофе под мерцающим светом камбуза, щуря опухшие глаза в дурном расположении духа. На палубе они лишь начинают различать очертания. Сыро и холодно, под брезентом — толстовки, фланелевые рубашки и термобельё. До рассвета ещё час, но они выходят, как только начинают что-то видеть. На 43° северной широты, через неделю после равноденствия, это 5:30 утра.

Судно у начала бакштага, примерно в ста милях за пределами территориальных вод Канады. Ярус обычно ставят против Гольфстрима и тянут по течению, поэтому накануне они выставили снасти, идя на запад в тёплое течение в четыре узла. Затем развернулись и снова пошли на восток, к началу бакштага. Так весь порядок проводит в воде одинаковое время, и судно меньше сносит восточными течениями. Билли выследил начало бакштага по сигналам радиобуёв и теперь стоит носом к Америке, готовый к выборке.

Выборка безопаснее постановки — крючки идут внутрь, а не за борт, — но бакштаг всё равно вытягивают из воды с огромной скоростью. Крюк может с хлёстким ударом перелететь через леер и впиться в человека самым ужасным образом; один матрос получил крюк в лицо — вошёл под скулу, вышел через глазницу. Хуже того, судно редко бывает устойчивой и сухой платформой. Удержаться на ногах, когда восемнадцать дюймов воды хлещут через шпигаты, требует баланса монтажника в гололёд.

Тем не менее, ты тянешь вверх свой лотерейный билет — и даже самый бывалый матрос хочет знать, что ему попалось. Линию отцепляют от направляющего кольца на корме и заводят через прорезь в правом борту в блок, закреплённый над головой. Капитан управляет судном с внешнего поста и время от времени поднимается в рубку, чтобы проверить радар на предмет других судов по курсу. Человек, стоящий у линии, называется тяговым (hauler). Он отстёгивает поводки и передаёт их укладчику (coiler), который снимает наживку и оборачивает поводки на катушку. Быть тяговым — тяжёлый и нервный труд: один матрос рассказывал, как в конце смены ему приходилось буквально отдирать пальцы от гидравлического рычага — настолько он был напряжён. Тяговым платят больше, их выбирают за умение отсоединять поводки каждые несколько секунд в течение четырёх часов подряд.

Севшая на крюк меч-рыба даёт характерную тяжесть на линь, и когда тяговый это чувствует, он отпускает гидравлический рычаг, чтобы крюк не вырвался. Как только рыба оказывается в пределах досягаемости, двое бьют в неё баграми и затаскивают на борт. Если рыба ещё жива, один из них может загарпунить её и вытянуть на более толстом тросе для надёжности. Потом рыбина просто лежит на палубе — глаза навыкате, рот судорожно открывается и закрывается. При хорошем улове три-четыре полуживых меч-рыбы елозят в пене палубной воды, тыкаясь в ноги работающим. Колотая рана от клюва меч-рыбы означает тяжёлое и почти мгновенное заражение. По мере подъёма рыбу обезглавливают, обрубают хвост, потрошат и укладывают в лёд в трюме.

Акулы мако кормятся примерно тем же, что и меч-рыба, поэтому время от времени ярусоловы вытаскивают и их. Однако они опасны: однажды мако так сильно вцепилась в руку Мёрфу, что его пришлось эвакуировать на берег вертолётом. (Даже прикосновение к отрубленной голове мако может спровоцировать укус.) Правило для мако простое: акула считается безопасной, только когда она уже на льду в трюме. Поэтому некоторые суда не допускают на борт живых мако; если такая попалась, один из матросов прижимает её багром к борту, а другой разносит ей голову из дробовика. После этого акулу втаскивают на палубу и потрошат. «Мы рыбачим слишком далеко от берега, чтобы рисковать, — говорит бывший матрос с «Ханны Боден». — До вертолётов не дотянуться, помощь — в двух днях пути на запад. Если к нашему прибытию ты ещё жив, отвезём тебя в ньюфаундлендскую больницу. И вот тут-то настоящие неприятности только начнутся».

Хороший день на яруснике — это десять–двадцать рыб-мечей, тонна мяса. Боб Браун когда-то слышал об улове в пять тонн в день, семь дней подряд — 70 000 фунтов рыбы. Это было на Ханна Боуден в середине восьмидесятых. Даже младший в команде заработал десять тысяч долларов. Вот почему люди идут в рыбалку. Вот почему они проводят по десять месяцев в году внутри семидесяти футов стали.

Впрочем, на каждый удачный рейс приходится дюжина провальных. Рыба распределена в толще воды неравномерно; она концентрируется в определённых местах. Нужно знать, где эти места. Ярус обычно ставят на запад, против течения. Термоклинный зонд даёт показания температуры на разных глубинах; доплеровский датчик — скорость и направление подводных течений на трёх уровнях. Ставить надо в «быстрой воде», потому что снасти покрывают больше площади. Можно закрепить один конец яруса в холодной воде — она движется медленнее, и ты будешь знать, где его искать. Наживку лучше подвешивать на границе тёплого и холодного слоёв, потому что пищевая цепочка собирается именно там. Кальмары кормятся холодноводным планктоном, а меч-рыба вылетает из карманов тёплой воды Гольфстрима за кальмарами. Тёплые вихри, отрывающиеся от Гольфстрима в Северную Атлантику, — особенно перспективные места для лова; капитаны выслеживают их по ежедневным картам поверхностных температур со спутников NOAA. И последнее: при планировании рейсов стоит избегать новолуния. Никто не знает почему, но за несколько дней до и после него рыба отказывается кормиться.

Запись Пельчарски почти не повлияла на регламенты по жаберным сетям — они сделали одну постановку и поймали одну рыбу — но для государственных биологов и статистиков это был один из редчайших шансов увидеть, как на самом деле живёт ярусник:

Траулер F/V Tiffany Vance прибыл в Шелбёрн, Новая Шотландия, с первыми лучами света 21 августа. В тот же день, в 17:30, мы вышли обратно в море с топливом и припасами. На выходе из гавани нас сопровождали дельфины, играющие в носовой волне. Были замечены два испанских рыболовных судна (один член нашей команды — из Испании), направлявшихся на запад. Мимо проходили многочисленные контейнеровозы на Канаду. Мы прибыли к Краю Банки 25 августа. Температура воды постоянно отслеживалась — искали “границы” между холодной и тёплой водой. 26 августа капитан нашёл удачную точку и свободное место среди других ярусников. В тот вечер состоялась постановка. Она заняла полтора часа и использовала 500 крючков.

Выборку начали в 5:10 утра, подняв на борт маяк-радиобуй. Якорные крюки и ловушки сматывали в бухты и укладывали в ящики, а монофиламентные крюки наматывали на катушки. Капитан, управляя рулём и тягой, ориентируется по «тяжести» яруса. Первой рыбой стал меч-рыба. Её меч рассек поверхность воды, затем она перевернулась на спину, сдохла, и её подтянули к судну по ярусу. Подбагрив, рыбу втащили на палубу, отпилили меч и разделали. Экипаж проверил содержимое желудка и температуру внутренностей — это подсказывает, в каких водах рыба кормилась. Большинство меч-рыб питались кальмарами.

Следующие два дня рыбачили в том же районе южнее Тэйл-оф-зе-Бэнкс. На второй день поймали одиннадцать меч-рыб, четырёх синих акул, одну мако, одну морскую черепаху (отпустили живьём) и одного ската. Кроме меч-рыбы, оставили мако. На третий день при забросе возник конфликт снастей. Несмотря на попытки капитанов согласовать позиции и предупредить все суда в районе, мы пересекли чужой ярус. Стабилизаторы нашего судна, висящие на выстрелах на глубине 18 футов, схватились за ярус. Левый стабилизатор застрял намертво, а правый — свинцово-стальной — вынырнул из воды и врезался в ящик с наживкой в сантиметрах от матроса.

Чтобы избежать конфликтов снастей и возросшего трафика, мы двинулись на северо-восток к Ньюфаундлендским подводным горам. Следующий рыболовный день, 30–31 августа, прошёл рутинно. Капитан поставил меньше крючков (300), поскольку вода была неидеальной («плоская»). Тем не менее поймали девять меч-рыб. При выборке потеряли час из-за разрыва главной лески. После завершения капитан, чтобы найти лучшие воды, шёл всю ночь на северо-восток примерно 170 миль к Фламандской банке. Вдали видели китов. 4 сентября поставили 400 крючков; улов составили двенадцать меч-рыб, одна акула мако, три алепизавра, три ската, одна синяя акула и кожистая черепаха, которую отпустили живьём.

Вечером 5 сентября капитан встретился с судном для ловли меч-рыбы «Андреа Гейл», чтобы я мог добраться домой. Суда сошлись корма к корме и перебросили мой багаж фалинем. Затем расшвартовались, «Андреа Гейл» подвела правый борт к корме «Тиффани Вэнс», и я проплыл 30 ярдов до «Андреа Гейл». Меня втянули на борт, а через два дня мы пришвартовались в порту Бьюрин (Ньюфаундленд). Владелец «Андреа Гейл» Роберт Браун, прилетевший в Ньюфаундленд заменить неисправные генераторы, 9 сентября 1982 года доставил нас на самолёте домой, в аэропорт Беверли. «Тиффани Вэнс» прибыл в Нью-Бедфорд 18 октября — шестьдесят три дня в море с 25 000 фунтов меч-рыбы.

Рыбаки, промышляющие меч-рыбу, особенно на Гранд-Банках, подолгу находятся в море без связи с материком. Среди них можно изучать краткосрочный культурный шок — и такие исследования стоило бы провести.

До конца сентября и первую неделю октября экипаж «Андреа Гейл» ставит снасти, возвращается, вытаскивает их и снова ставит. Дни стоят жаркие, мужчины в футболках на палубе, их кожа под послеполуденным солнцем темнеет до солёных прожилок. Вечером они надевают куртки и толстовки с поднятыми капюшонами и работают у стола с наживкой. Свет становится косым и багровеет, пока не гаснет в темноте, где палубные огни затмевают звёзды, а колючий холодный воздух будит воспоминания о Новой Англии осенью. Около десяти парни заканчивают и заваливаются в койки на несколько часов сна.

Для рыбака Гранд-Банки так же узнаваемы и уникальны, как, скажем, пустыни Аризоны или болота Джорджии. У них своя особенная вода, свет, фауна, «атмосфера». Ни один моряк, очнувшись на Гранд-Банках, не спутает их с Джорджес или Лонг-Айлендом. Стены тумана накатывают неделями, душа суда. Зимние фронты холода ревут с Канадского щита, заставляя воду дымиться. Море столь богато планктоном, что становится тускло-зелёно-серым и поглощает свет вместо отражения. Буревестники и альбатросы кружат над судами за сотни миль от суши. Большие поморники проносятся над водой, хрипло каркая ха-ха-ха в пустом мире. Первобытные клюворылые киты пугают экипажи судов, запертых туманом. Косатки курсируют вдоль ярусов, поедая — как ни странно — лишь грудные плавники синих акул.

Билли рыбачит примерно в 200 милях к востоку от Тэйла, у отмелей Ньюфаундлендских подводных гор. На горизонте он порой различает белую рубку судна «Мэри Т» под командой флоридца Альберта Джонстона. Джонстон и Билли рыбачат «торец в торец» около недели, выставляя снасти на юго-запад двумя параллельными линиями. Лески петляют вдоль слабых температурных разломов, чтобы закрепить снасти в более медленной холодной воде. Время от времени они видят друг друга при выборке, но в основном лишь снежные пятна на экранах радаров. Ярусоловы в открытом море редко общаются. Казалось бы, должны — Боже, эта пустота! — но обычно они предпочитают общаться в баре или в постели с жёнами. (Портовый анекдот: Что рыбак делает вторым делом, вернувшись домой? Ставит сумки.) Известны капитаны, которые снимали с воды хотя бы одну «птицу» на обратном пути — ведь она снижала скорость на пол-узла. За неделю это даёт лишние двенадцать часов до дома. К 4–5 октября Джонстон выбирает последний ярус и сообщает флоту, что заходит в порт. Обещает передавать погоду по пути. Судно покачивается на старых пологих волнах, экипаж отсыпается по очереди стоит на вахте. 7 октября за кормой восходит новолуние, и они идут по его бледному отблеску весь день до позднего вечера. На чётком осеннем горизонте закат кроваво-ржавого оттенка, ночь налетает стремительно с северо-западным ветром, небо утыкано звёздами. Лишь шлёпанье воды о сталь да тяжёлое бульканье дизеля. «Мэри Т» заходит в порт Фэйрхейвен (Массачусетс) 11 октября, проведя в море больше месяца.

Фэйрхейвен — уменьшенная копия Нью-Бедфорда, что в полумиле через реку Акушнет. Оба города — суровые нищие местечки, так и не сумевшие диверсифицироваться за век упадка новоанглийского рыболовства. Если Глостер — хулиганистый паренёк с приводом в полицию, то Нью-Бедфорд — поистине злобный старший брат, который однажды кого-нибудь прикончит. В одном баре Нью-Бедфорда произошло нашумевшее групповое изнасилование; в другом, как известно, вышибалой работал доберман. Через Нью-Бедфорд проходит масса героина, и множество рыбаков меч-рыбы там влипают в неприятности. Один из команды Джонстона получил в Нью-Бедфорде чек на $13 000, а вернулся через неделю без ботинок.

Джонстон швартуется у Юнион-Уорф рядом с «McLean’s Seafood» и «North Atlantic Diesel». «McLean’s» — обшарпанное двухэтажное здание с цементными полами для стока рыбьей крови и крольчатником контор наверху, где заключаются сделки. Смуглые, лохматые парни в резиновых сапогах топают по помещению, перекидываясь криками на португальском, и швыряют рыбу. Длинными ножами они разделывают рыбу на филе — срезают мясо с костей — затем вакуумируют его в пакеты и грузят в фуры. Хороший работник управляется с крупной рыбой за две минуты. «McLean’s» обрабатывает два миллиона фунтов меч-рыбы и миллион фунтов тунца в год. Отправляют самолётами за океан, фурами по стране, продают в местные магазины.

Разгрузка судна Джонстона занимает почти весь день; на следующий он сводит счета и начинает подготовку к новому выходу. Еда, солярка, вода, лёд, починки — всё как обычно. Чем быстрее, тем лучше — не только потому, что команда меньше рискует поддаться чарам Нью-Бедфорда, но и сезон для выхода на Гранд-Банки уже поздний. Чем дольше ждёшь, тем свирепее шторма. «Попадёшь в такую погоду, и если что-то пойдёт не так — сорвёт люк или запутается выстрел — реально окажешься в беде, — говорит Джонстон. — Некоторые парни начинают чувствовать себя неуязвимыми, но не понимают, что грань между тем, что они видели, и тем, до чего может дойти, — очень тонка. Знаю парня, который потерял там 900-футовое судно. Оно переломилось и затонуло с тридцатью людьми».

И действительно, Джонстон ещё только доводит всё до ума на своём судне, как надвигается первая непогода. Двойной циклон свирепствует у побережья и разворачивает ветер на юго-запад. Шторм усиливается по мере того, как уходит в открытое море, и настигает Билли ранним утром — прямо во время выборки снастей. Ветер дует тридцать узлов, волны катаются по палубе, но прекратить работу нельзя, пока снасти не будут подняты. И вот под утро на них обрушивается удар.

Это шальная волна: крутая, с гребнем, футов тридцать высотой. Она обрушивается на палубу и хоронит «Андреа Гейл» под тоннами воды. Секунду назад они стояли у тягового поста, работая с ярусом, а в следующее мгновение судно заваливается набок. Тяжело, бесконечно долго «Андреа Гейл» выпрямляется, и Билли разворачивает её против волн, проверяя повреждения. Аккумуляторы выскочили из гнёзд в машинном отделении, но в остальном обошлось. Тем вечером Билли выходит на связь с Чарли Джонсоном на «Сенеке», чтобы рассказать о случившемся. Чарли стоит в Бэй-Буллс на Ньюфаундленде — ремонтирует коленвал, — и Билли звонит ему каждый вечер, чтобы держать в курсе по флоту. «Господи, нас накрыло чудовищной волной, — говорит Билли. — Легли на борт так, что я думал, уже не встанем».

Они обсуждают погоду и рыбалку пару минут и заканчивают связь. Рассказ о волне насторожил Чарли Джонсона — «Андреа Гейл» известна как крепкий кораблик и не должна так заваливаться. Не с «птицей» в воде и десятью тоннами рыбы в трюме. «Я не хотел ничего говорить, но мне что-то было не по себе, — рассказывает Джонсон. — Там — земля Божья. Ошибок быть не может».

Андреа Гейл рыбачит восточнее Края Банки ещё неделю, но улов — почти нулевой. Рейс явно выходит в пустую. На бесконечный выход судно себе позволить не может: запасы заканчиваются, команда сходит с ума, рыба стареет. Надо срочно что-то найти. Примерно в середине месяца они сворачивают снасти и всю ночь идут на северо-восток — к отмелям, известным как Фламандская банка. Остальной флот далеко на юге и западе: Томми Барри на Эллисон, Чарли Джонсон на Сенека, Ларри Хорн на Мисс Милли, Майк Эбэр на Мистер Саймон, Линда Гринлоу на Ханна Боуден.

Рядом находится и японский ярусник Эйшин Мару №78 длиной 150 футов. На борту — наблюдатель Канадского агентства рыболовства, Джудит Ривз, единственный человек на судне, у кого есть спасательный костюм и кто говорит по-английски. Мэри Ти в пути, а другое судно, Лори Дон 8, только что прибыло в Нью-Бедфорд готовиться к выходу.

Билли находится на 41-м градусе западной долготы, почти на краю карты. Он уже вне зоны промысловых участков. Погода становится суровой и пронизывающей; мужчины работают, надев на себя по несколько слоёв свитеров, комбинезоны и прорезиненные куртки. Это конец сезона — их последний шанс на достойный улов. Они просто хотят закончить этот рейс.