Приводят меня явно в помещение контрразведки. Там на двери номер указан, так что — родные пенаты. Предлагают присаживаться, я и присаживаюсь, чего не присесть-то? Сытость давит на глаза, но я держусь вполне в рабочем режиме, кстати.

— Ну, давай мы тебя для начала проверим, — предлагает мне офицер с погонами капитана.

Он снимает с вешалки автомат в десантном исполнении и кладёт передо мной. Суть проверки мне не ясна, но я в первую очередь отмыкаю пустой магазин и проверяю, нет ли патрона в патроннике. Надо бы контрольный спуск сделать, но в помещении это плохая идея.

— Убедила, — кивает офицер. — Разобрать-собрать сможешь?

— Глаза завяжете? — интересуюсь я.

— Глаза… — он задумывается, но чёрный платок достаёт. Подготовился, значит.

Завязывает мне глаза и допускает к оружию. Я сосредотачиваюсь, начиная разбирать автомат. И вот тут и начинается та самая проверка — начинают сыпаться вопросы. Имя, фамилия, потом что-то по устройству автомата, какие гранаты на вооружении, на что-то я отвечаю, что-то пропускаю мимо ушей.

— Интересно… — произносит капитан, когда я заканчиваю упражнение. — Ладно, убедила, — кивает он мне. — Пойдём-ка.

К чему это было, я не понимаю, но послушно иду туда, куда он меня ведёт. Что-то мне кажется, это всё театр был. Вот мы доходим до какой-то двери, при этом капитан пропускает меня вперёд. Я открываю дверь обеими руками, но внутри темно, и тут срабатывают боевые рефлексы — я падаю на пол, откатываюсь в сторону и шепчу заговор на отвод глаз, при этом стараясь вести себя тихо-тихо. Загорается свет, я вижу капитана с пистолетом в руке — больше никого нет в этой пустой комнате. Он оглядывается по сторонам, но меня явно не видит, постепенно поворачиваясь спиной. Я тоже разворачиваюсь, отвожу ногу и, улучив момент, бью его куда попало со всей дури. Капитан падает, выронив пистолет. Я прыгаю к оружию, подбираю его, снимаю с предохранителя и тщательно прицеливаюсь ему в голову.

— Отставить! — слышу я, рефлекторно опуская оружие. — Молодец, Мила!

Обернувшись, вижу офицера с погонами майора, за спиной которого стоят двое солдат. Они, по-видимому, и сами понимают, что делать, потому что забирают и куда-то утаскивают капитана. Насколько я понимаю, на этот раз это был не театр. Интересно, что же произошло?

— Пойдём, юная ведающая, — вздыхает майор. — Сегодня ты у нас переночуешь, а завтра за тобой из школы придут.

— Из школы? — удивляюсь я. — Из какой школы?

— Из ведовской школы, — произносит офицер. — Тебе всё расскажут, а пока пойдём, покажу тебе, где отдыхать будешь. Ты не одна такая, так что, возможно, общий язык найдёте.

Ещё интереснее. «Царь не настоящий»? В смысле, воинская часть не настоящая, а для обеспечения какой-то там школы? А насколько такое вообще вероятно? Непонятно мне это, просто совершенно, да и устаю я уже от загадок. Я иду за майором, не понимая, сбежать мне или не надо пока. Он же проводит меня сквозь весь штаб, поворачивает куда-то налево, где должна быть только стена, если я не ошибаюсь, и вводит в небольшую комнату с четырьмя другими дверьми.

— Здесь вы можете отдохнуть, — объясняет мне майор. — Тут есть телевизор, вон, можете присесть на диван. Двери ведут в спальни, они индивидуальны. Другого выхода отсюда нет.

— Выглядит подозрительно, — сообщаю я ему. — От продажи на органы до борделя.

— Вы найдёте общий язык, — совершенно непонятно произносит офицер, добавив: — Ужин вам принесут.

Он уходит, а я присаживаюсь на широкий мягкий кожаный диван, в котором мгновенно утопаю, понимая, что жизнь меняется в очередной раз. Почему она меняется именно так, мне непонятно, как и то, что ждёт меня, но я верю в свою способность убежать откуда угодно, поэтому нервничаю несильно. Мне интересно, о ком говорил майор, но одновременно — и что это за школа, в которую меня передают. И что это было такое с капитаном…

Я просто устала, на самом деле. С момента попадания сюда меня погладили один раз, мне доброе слово сказали и выплакаться дали. Взамен пытаются куда-то перевести, выкинуть, убить… Я устала! Я хочу к маме! Пусть даже я её только во сне видела! Сейчас опять плакать буду… Ну и что, если кто-нибудь увидит? Пусть смотрит…

— Мила? — полный недоверия и надежды голос отвлекает меня от печальных мыслей.

Я поднимаю голову — передо мной стоит мальчик лет одиннадцати на вид, но стоит мне только взглянуть в его глаза, и я чувствую, как тянусь к нему изо всех сил. Он будто магнитом притягивает меня, не давая мне возможности ни избежать его взгляда, ни думать о чём-то другом — ведь это Серёжа! Это совершенно точно мой Серёжа, и я стремлюсь к нему, пытаясь выбраться из объятий дивана, что удаётся мне не сразу.

— Серёжа? — спрашиваю я. — Серёжа! — я буквально прыгаю к нему, чтобы обнять, почувствовать его, поверить, что мы нашли друг друга, ведь это же он!

— Мила… — шепчет мне как-то вдруг оказавшийся рядом мальчик. — Нашлась.

— Это ты нашёлся, — сварливо поправляю его я. — Боже, Серёжа, как же я скучала!

— Теперь мы вместе, — уверенно произносит он.

Мы сидим на этом самом диване, он обнимает меня, а я — его, и просто молчим. Серёжа гладит меня по голове, я от этого млею и понимаю, что теперь на всё готова и на всё согласна. Ведь я действительно на всё согласна, потому что это же Серёжа. Немного помолчав, я начинаю рассказывать. О том, как появилась здесь, со всеми подробностями и очень тщательно — о детдоме и бандитах, да обо всем.

— Вообще, слишком много театра, Серёж, — объясняю я. — Так просто не бывает, хотя девяностые мне помнить неоткуда.

— Некто, выдающий себя за «смотрящего», — произносит Сергей, — сначала называет тебя воспитанницей, а потом взрывает вместе со своим водителем.

— Ну, ты понимаешь, что я знаю о воровской элите? — вздыхаю я. — Но вот кажется мне, что «новый русский» просто играется.

— Всё возможно, — кивает мой любимый. — То есть странный он… Но такого действительно не бывает, потому как узнай кто — и всё, ни авторитета, ничего. Так что тут что-то не так, это не попытка убийства, тут что-то другое было.

Вот обсуждая этот вопрос с Серёжей, я понимаю, что всё, произошедшее со мной после вселения, было направлено на то, чтобы вызвать у меня желание убежать куда угодно. Но зачем?

* * *

Поужинав, мы с Серёжей уходим в одну из комнат, где обнаруживается полутораспальная кровать. Тут до меня доходит, что переодеться мне опять не во что, но Серёжу я, наверное, смущаться не буду. Чего он там не видел… Зато так тепло в его объятиях, просто не объяснить как.

— Давай подумаем, что это может быть за школа? — предлагает мне Серёжа.

— Я бы о другом подумала — зачем нас туда отправляют голыми и босыми, — возражаю я. — Школа ли это вообще?

— Поживём — увидим, я тебя в обиду точно не дам, — говорит мой самый-самый, и я решаюсь сказать то, о чём думаю всё это время.

— Я люблю тебя, Серёжа, — покраснев, произношу, опустив голову. — Всей душой люблю… Ещё там любила, только…

— Думала, что нам не быть вместе, — понимает он. — И я люблю тебя, Мила.

И хотя я уже готовилась к словам утешения с его стороны, я замираю от волшебства произнесённых им слов, а потом визжу от счастья. Он меня любит! Любит! Я тянусь, чтобы обнять, чтобы объяснить, показать, но Серёжа просто прижимает меня к себе, и я затихаю абсолютно, совершенно счастливая, ведь это же он! Просто слов нет, да они здесь, наверное, и не нужны. Мы замираем в объятиях друг друга, словно зависнув вне времени и пространства. Теперь уже неважно, что нас ждёт в будущем, ведь мы есть друг у друга.

Хорошо подумав, я решаю, что обойдусь без душа, потому что без трусов спать неудобно, пусть даже и с Серёжей, обнимающим меня так, что, случись это раньше, я бы и из юбки выскочила.

— Давай укладываться? — предлагаю ему, потому что в сон тянет уже неимоверно.

— Устала, моя маленькая, — улыбается он мне. — Конечно, пора спать.

Со мной сегодня что только ни происходило, потому и устала, наверное. О дне грядущем думать не хочется, хочется лишь тепла, ласки и никогда с Серёжей не расставаться, а впереди у нас новые испытания, да ещё и не пойми какие. Я вздыхаю, кладу голову ему на грудь и счастливо засыпаю, чтобы оказаться за столом с той самой бабкой.

— Царевна, — произносит бабка, — ты уже знаешь, что любовь бывает разной. В большинстве случаев для закрепления статуса нужно благословение, кроме одного единственного случая.

— Это какого? — не понимаю я.

— Если любовь истинная, то противиться ей не смеет никто, — объясняет мне старушка. — Проверяется это вот так… Повторяй за мной!

Я повторяю, ошибаюсь, повторяю снова, выслушиваю о себе всякое, но повторяю. Когда у меня получается, бабка начинает объяснять про обручение, что оно значит, а я внимательно слушаю. Оказывается, обручение — это связь. В случае, если любовь истинная и пара неразделима, то обручение защищает эту пару ото всех. Двоих невозможно разлучить, отравить, выдать насильно замуж или женить. Наказывает за это даже не человек, а сама судьба, поэтому никто связываться и не хочет.

Всю ночь длятся объяснения, при этом уже в конце сна бабка напоминает, что затягивать с обручением не стоит, несколько раз повторяет, так что, когда я открываю глаза, в голове всё ещё звучит её наставительный голос. Наверное, поэтому я творю заговор проверки, ещё толком не проснувшись. Всё-таки учитывая, что всю ночь его в меня буквально вбивали, логично, что он выходит сам по себе.

Серёжа окутывается золотистым светом — в точности, как старуха описывала. Если верить моему сну, это значит, что наша с Серёжей любовь истинная. Поэтому нужно будить любимого и создавать «шар обручения» — это так называется. Мы фактически обратимся к силам Трёх Миров, прося соединить нас нерушимыми узами. Сейчас уж я верю в то, что эти сны говорят правду, но теперь у меня вопрос о нерушимости уз. А вдруг Серёжа меня разлюбит? Он же не сможет выбрать другую, узы-то нерушимые!

— О чём задумалась, любимая? — интересуется Сергей, не открывая глаз.

— Я… я… я… — не зная, как объяснить, я начинаю выкладывать ему всё как есть.

Вот точно так же, как бабка говорила во сне, теми же словами и рассказываю. И об истинной любви, и о моих мыслях, и о… обо всём. Серёжа внимательно слушает, вставляя вопросы, отвечая на которые, я начинаю понимать: Смерть была права — дура я. И вот как-то поняв, что до меня дошло, любимый хмыкает.

— Ты мне только что рассказала об истинной любви, — произносит он. — Даже призналась, что уже проверила, правильно?

— Правильно, — киваю я, ощущая себя просто клинической этой самой.

— Получается, разлюбить я тебя не могу технически, — делает вывод Сергей. — А обручение защитит нас обоих. Рассказывай, что делать надо?

— Значит, надо встать, обращаясь… — я начинаю дословно воспроизводить последовательность действий.

Мы делаем это шаг за шагом. Я произношу как-то заучившиеся с первого раза слова, Серёжа тоже что-то произносит, я не понимаю, что именно. У меня вообще создаётся ощущение, словно мы находимся в гигантском шаре, повторяя фразу за фразой из моего странного сна. Кажется, время останавливается, перестаёт двигаться даже воздух, не позволяя никому нам помешать. И вот, наконец, заключительный катрен. Теперь всё зависит от тех самых сил — сочтут нас достойными или нет. Хотелось бы, чтобы сочли, потому что интересно же.

Что-то горячее сдавливает безымянный палец правой руки, сразу же холодея. Я сжимаю руку в кулак, чтобы поднести её к глазам и увидеть небольшое колечко. Оно похоже на обручальное, с двумя камешками — красными, на рубины похожими. Сергей в это время разглядывает кольцо на своей руке. Это значит, если верить бабке, что наш союз благословлён.

— А теперь? — интересуется у меня жених, получается.

— Одеваемся, завтракаем и встречаем свою судьбу, — предлагаю я план действий.

— Принимается, — кивает мне Серёжа. — Пошли умываться.

— Ага… Обними меня, пожалуйста, — прошу я и замираю от его блаженного тепла.

Затем мы, конечно, умываемся и выходим в гостиную, где нас ждёт завтрак и записка. Но сначала мы оба решаем поесть, чтобы не портить себе аппетит. Серёжа такой… Он просто волшебный! Не знаю, что нас ждёт, но от жизни я, кажется, получила уже всё. Поэтому спокойно, но быстро уминаю кашу и, оставшись только с чаем, выжидательно смотрю на читающего записку жениха.

— Тут написано, — показывает мне лист бумаги Серёжа, — что за нами придут через два часа. Ничего с собой брать не нужно, всё выдадут.

— Не нравится мне это, — признаюсь я.

Но нас действительно никто не спрашивает, потому остаётся только быть готовыми. Значит, надо закончить с едой и ждать, когда придут за нами из этой странной школы.