Пока еду в школу на шикарном «пажеро», думаю о том, что немного стабильности всё же не помешало бы. Но хрен мне, насколько я понимаю. Богатый дом — это, конечно, круто, но сильно зависит от настроения дяди Саши. Кто знает, что ему в голову придёт? Насильничать не будет, но избить вполне может, хоть бы и «для профилактики». Да и потерять интерес к «игрушке» тоже.

Сон всё из головы не идёт, потому что у царевны Милалики в нём была мама. Господи, мама! Просто плакать хочется, но нельзя. Кстати, о плакать: водила поделился, что хозяин его на стрелку с утра ускакал, а закончиться она может, кстати, чем угодно, поэтому мне срочно нужен план «Б». Даже очень нужен, потому что детдом не просто так существовал, так что вряд ли залётные просто так утрутся. А если не утрутся, то возможен передел власти.

Автомобиль паркуется у школы, я вылезаю наружу. Сама я в штанах типа «джинсы» — так драться удобнее, курточка, берет на голове — всё по погоде. Водитель сообщает о том, во сколько будет меня ждать, и сматывается, а я спокойно иду шокировать класс изменением гардероба. Дети такие вещи просекают вмиг, поэтому посмотрим на эффект.

— Ершова! — слышу я знакомый голос военрука.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — здороваюсь я.

Сегодня на голове берет, по десантному надетый, потому голова уже не пустая, то есть воинское приветствие в полном объёме, что подполу нравится. Вот кто моего нового прикида совсем не замечает. Для него одежда может быть или военной, или нет. Он подходит ко мне пообщаться, значит, но звенит первый звонок, поэтому офицер просит меня подойти к учительской после уроков. Я, конечно же, соглашаюсь, ведь послушать, чего звал, мне надо. Ну а пока можно и на уроки.

Класс ожидаемо удивляется, но не слишком. Такое ощущение, что им всё равно, то есть — совершенно. Может ли такое быть? Трудно сказать, потому что мало ли как здесь информация ходит. Во время урока слышу несколько раз звуки, отдалённо похожие на звуки боя, что меня напрягает неимоверно, потому что если дело дошло до выстрелов, то мало никому не будет. Даже и не знаю, где сейчас безопаснее, и ещё же меня так и не достали, даже, пожалуй, серьёзной попытки не было.

Уроки тянутся один за другим, желающих почесать о меня кулаки нет, что тоже не очень обычно, но бывает, отчего же не бывать… Но вот гложет меня нехорошее ощущение какое-то — как тогда, когда я к тёте Смерти отправилась. Не враждебный взгляд, а вот само ощущение надвигающегося чего-то злого, нехорошего. От этого я нервничаю, но не происходит ничего, поэтому чуть расслабляюсь.

После уроков подхожу к военному нашему. Интересно мне, что он сказать хочет, хотя я подозреваю — или расспросить, или в гости пригласить. Идея «в гости» мне кажется интересной. Даже очень интересной, поэтому я собираюсь слушать внимательно и подтолкнуть к ней, если такая возможность будет. Что же происходит? Почему я почти в боевой режим перешла?

— Я хочу вам предложить съездить в одно место, — с ходу начинает подпол. Ого, как его припёрло-то!

— Я согласна, только мне предупредить надо, — отвечаю ему. — Разрешите?

— Конечно, — кивает он, — идите.

Я выхожу из школы, и вот тут как раз чувствую враждебный взгляд. Как будто меня в прицел рассматривают. Для самоуспокоения шепчу заговор для отвода глаз — он рифмованный, хорошо успокаивает. Ощущение взгляда исчезает, заставив меня остановиться, хотя только что я целеустремлённо шла к «пажеро». Получается, работает заговор-то? Интересно, как это происходит технически? Додумать мысль не успеваю, рефлекторно оказавшись на земле — «пажеро» взлетает на воздух, причём ощущение, что чуть ли не килограмм пластида туда воткнули. Столько небронированной машине не нужно, разве что есть желание уничтожить тела. Меня пробивает потом — это ведь в меня целили! Уничтожить моё тело — и Смерти придётся начинать сначала!

Быстро отползаю назад, просто очень быстро. По-пластунски, но как ящерка — бегом, чтобы спрятаться в школе. Остатки машины продолжают падать, я стою у входа, переводя дух, и тут вдруг подлетает вполне узнаваемый «бардак», а за ним и бэ-тэ-эр, из которого высыпают люди — разглядывать, значит.

— Тебя хотели убить, — замечает голос подпола совсем рядом. — Интересно, почему?

— Хотела бы я это знать, — вздыхаю я. — Но пока никак…

— Ладно, там разберёмся, — решительно говорит офицер. — Пойдём на машинке кататься.

— На «бардаке»? — интересуюсь я, двинувшись в указанном направлении.

— На нём, — соглашается со мной подполковник. — На нём… Интересная ты девочка, Ершова.

— Обычная, — пожимаю я плечами, беря себя под жёсткий контроль.

Потом поплачу, а пока от меня опять ничего не зависит, и это раздражает просто до бешенства. С другой стороны, появись я чуть раньше и успей дойти до машины — тётя Смерть опять ругала бы царевну Милалику, а так потанцуем ещё. Может, хоть у военных будет безопаснее, хоть ночь переночую, а там буду думать, что делать и «куды бечь».

Дохожу до «бардака», меня никто особо не замечает. Привычно взлетаю наверх, чтобы опуститься на место стрелка. Башня у него необитаемая, но место есть, куда же без него. Так вот, падаю я в сиденье стрелка, рукой нащупываю джойстик и приникаю к оптике, пытаясь найти того, кто взорвал. Удача мне улыбается, я вижу хвостовые огни уезжающих машин. Понятно всё…

Не знаю, кто и что предложил дяде Саше, что он своего шофёра не пожалел, но от места отъезжает именно его машина. То есть он меня предал. Обидно на самом деле, просто до слёз обидно, но ожидаемо. Подкупить бандита довольно просто — деньги, услуги, ну или напугать так, чтобы боялся хрюкнуть. Вот бандит меня и слил. Кстати, отсюда я его достаю ещё, но делать этого не буду — умерла так умерла.

— Это тебя так весело в небо отправили? — слышу я голос.

— Слили, похоже, — киваю я в ответ, не отрываясь от оптики. — Шапки на мой размер не найдётся?

— Ша-а-апки… — тянет голос.

Я работаю по привычке в боевом режиме, то есть держу окрестности, при этом пулемёт смотрит туда же, куда мои глаза. Всякие горячие точки очень хорошо учат внимательно следить за обстановкой и не отвлекаться. Ну, тех учат, кому жить нравится, конечно. А шлемофон «шапкой» называют немногие, поэтому я опять засвечиваюсь как знакомая с терминологией.

* * *

— Здесь Мила, — привычно отжав тангету, сообщаю я. — Засада на два часа.

— Это наша засада, — отвечает мне голос командира. — Молодец, Мила.

Шлемофон на мой размер нашёлся, что говорит о том, что военные подготовились. На мой вопрос о позывных махнули рукой, потому я использую привычный, с именем моим совпадающий. Мы едем уже третий час, всё это время я сижу на месте стрелка, внимательно разглядывая окрестности. За это время идентифицировала две милицейские засады и одну военную. Военная оказывается нашей, поэтому я спокойно отворачиваю башню от них.

Как-то они мне слишком быстро доверились. Это необычно, а для военных — так и ненормально, но тем не менее. Кстати, старлей, командир машины — воин-интернационалист, это заметно не только по наградам, но и по некоторым повадкам. Вот почему он мне поверил и доверил пулемёт — это вопрос, ответа на который я не знаю. Едем мы, судя по всему, в военный городок, хотя мне больше кажется, что на военную базу, причём совсем непростую, учитывая, как мы по лесным дорогам пробираемся.

Переговоры я слушаю, при этом ничем они от привычных мне на марше не отличаются, а ведь на дворе у нас нынче Чечня, насколько я помню, только никак не соображу — первая или вторая, но это не суть важно, а вот боевой офицер в тылу — это интересно. Даже, пожалуй, слишком интересно. Но я молчу, всё, что мне необходимо знать, мне и так расскажут. Правда, я не жрамши, и организм категорически против этого факта. Ещё час езды — и попрошу хоть галету из эн-зэ, а то голова закружится. Непривычен этот организм к нарушению режима питания.

Получается, что я права, кстати. Убеждаюсь в этом через час, когда прямо посреди леса возникают зелёные ворота с красными звёздами на них. Вот что интересно — подпол с нами не поехал, просто сдал меня с рук на руки и распрощался. Что происходит, интересно? Совсем ничего не понимаю. Такого просто не может быть, потому что не может, и всё. Мы навскидку километров двести проехали, может, больше. И вот эти двести километров они ехали специально за мной?

— Из машины! — звучит команда.

Я дёргаю шлемофон из разъёма и покидаю машину прямо в нём. Привычка — вторая натура, ничего с ней не сделаешь. Оказавшись рядом с машиной, принимаю стойку «смирно» телом, а лицом — как по уставу Петра Великого положено. Стою, жду команды.

— Мила! — зовёт меня командир машины. — За мной!

— Есть! — реагирую я, двинувшись, куда показано.

Мы тормознулись на пороге парка практически, а ведут меня в направлении штаба, ну и контрразведка там же быть должна. Но вот контрразведка, допрашивающая десятилетнего ребёнка… Не гестапо, чай, так что сильно вряд ли. Мой желудок выдаёт звонкую трель, до старлея что-то доходит, потому он разворачивается на месте, направляясь в другую сторону. Я спешу за ним, потому что подозреваю, что там покормят. Так и есть — мы заходим в столовую.

— Баб Маша! — зовёт кого-то офицер. — Ребёнка есть чем покормить?

— Ребёнка? — удивляется женский голос. — Бог мой, худющая-то! Сейчас борщика нальём, две минутки, деточка.

— Садись, — улыбается мне старший лейтенант. — Баба Маша добрая, не пугайся её.

— Пока не бьют — бояться нечего, — вздыхаю я. — Товарищ старший лейтенант, а что дальше?

— Тут — не знаю, — качает он головой. — Сказано было только доставить.

Тут появляется дородная женщина с доброй улыбкой. Она несёт, кажется, огромную тарелку с борщом. И такая ностальгия меня берёт, что слёзы сами на глазах выступают. А она, кажется, всё понимает, ставит передо мной борщ, пододвигает поближе тарелку с нарезанным хлебом.

— Кушай, деточка, кушай, — вздыхает баба Маша, погладив меня по голове. И вот тут я понимаю, что жизнь у моего тела была совершенно грустной, потому что я тянусь за её рукой, тянусь, желая ещё ласки. Ну… ну пожалуйста!

— Серёжа, — с опасными интонациями произносит женщина. — Ты там скажи — обидят если сиротинушку, из сортира месяц не вылезут, никакой доктор не поможет!

— Так точно, баб Маша, — ошарашенно отвечает ей старлей, а я вздрагиваю.

Эх, Серёженька, где же ты, родной? Где искать тебя? Сил уже нет почти, так хочу тебя обнять… Думаю так, а сама ем прекраснейший армейский борщ, вкус которого не спутаешь совершенно ни с чем. Просто ностальгия, как будто снова я среди ребят, а Гром смотрит на меня с ласковой улыбкой.

Баба Маша садится рядом и поглаживает по голове, отчего я никак не могу взять себя в руки. Она пожилая, вполне могла и войну застать, ну, ту войну. И вот она меня поглаживает, а я ем.

— Знаешь, Серёжа, — вдруг говорит она. — Ты мне можешь не верить, но девочка на дитя войны похожа… Вот помню в сорок третьем был у нас на батарее воспитанник, вот похоже и реагировал. Наверное, и стрелять умеет, и кушает, как будто в армии выросла, а есть в ней эта внутренняя тоска, Серёжа. Ты там спроси, если что, я её возьму.

— Я спрошу, баб Маша, — кивает старший лейтенант, моментально посерьёзнев. — Я спрошу, только, думается, наши девчонки за неё передерутся.

— Ничего, главное, чтобы тепло было, — произносит повариха. — Да, моя хорошая? — ласково обращается она ко мне, а я в ответ только тихо всхлипываю.

Я ребёнок же… Тело детское диктует свои правила. И вот по его правилам эта ласка, эти ласковые слова, это тепло — оно мне так нужно, так желанно, что я сейчас расплачусь. Почти не могу сдержать себя, даже ложка дрожит в руке, а баба Маша вдруг обнимает меня, разворачивает к себе и прижимает к груди. Ровно за мгновение до того, как я срываюсь и реву в голос. Старлей, я вижу краем глаза, аж подскакивает от неожиданности.

— Поплачь, поплачь, милая, — приговаривает женщина, гладя меня. — Поплачь, легче станет, я-то знаю… Видишь, Серёжа, держала себя девочка наша, — грустно говорит она офицеру. — Да только нельзя совсем без ласки ребёнку.

А я плачу, выплакивая и смерть, и новости все, и детдом, и попытку меня убить, и отсутствие Серёжи… Я всё выплакиваю, потому что накопилось столько, что просто нет сил это вытерпеть.

— А ведь её убить сегодня хотели, — замечает старший лейтенант. — А она после этого спокойна была, как кирпич.

— Сила воли это, Серёжа, — отвечает ему баба Маша, а я постепенно беру себя в руки.

Ведь я знаю, что всё это временно. И ласка, и участие, и… А я… я… я к маме хочу!