— Век бы этих приключений не видеть, — сообщает мне Серёжа, пока мы топаем в темницу.

— Вот разберёмся, что и как, — отвечаю я ему, — и будем отдыхать. У тебя с фехтованием как?

— Ну, не мастер спорта… — задумчиво тянет жених. — А что?

— А давай после… — жалобно прошу я его.

Хочется мне шпагами позвенеть, вот чего-то накрыло и захотелось, значит. Хотя, понятно, чего — руки же восстановились, а зарядку мы делаем вдвоём, как привыкли. Вот и хочется мне, значит, узнать, насколько я себя сама защитить могу. Мало ли что будет в той школе, хотя я в Ягу верю, но дети — они разные. Правда, так получается, что часть мальчиков тоже с даром, только с колдовским, ну и Серёжа мой. А колдунов в царстве у нас немного, и они все мужчины, ибо у женщин этот дар не встречается.

Сейчас мы спускаемся в темницу, чтобы поставить все точки над нужными буквами. Я так и не поняла, зачем это было сделано, а Посольский Приказ у нас теперь вообще не на Руси находится. Папка, ну, царь-батюшка, этот пережиток прошлого просто уничтожил — не было от него никакой пользы, не могут такие миры, как наша Русь, с другими торговать — всё, попавшее к нам, рассыпается, кроме живых, конечно. Но рабов нам, в отличие от них, совсем не нужно, вот и закрылся наш мир на замочек. Впрочем, нам ещё в школе расскажут, чем такие миры друг от друга отличаются.

— То есть, по сути, получается, им рабыни нужны были? — интересуюсь я. — Оставим этическую проблему, но платить они чем хотели, ведь ничего материального не передашь?

— А вот сейчас и спросим, — отвечает мне Серёжа, хотя он ответ знает, я вижу.

Видимо, мой любимый хочет, чтобы я это сама услышала да выводы сделала. Значит, так себе новости, что я и сама понимаю. Вот и дверь, кстати, там уже все подготовлено для того, чтобы царевна Милалика всё услышала сама да в глаза заглянула тем, кто такое непотребство с детьми творил. И неважно, что именно они делали, потому что им доверили, а они… Твари какие-то, а не люди.

Мы заходим, усаживаемся, а перед нами… Марья. Я так и думала, что она во главе всего стояла, слишком уж уверенной была. И на каждый вопрос ответ знала такой, что нам понравиться он не мог. Правда, сейчас Марья выглядит не очень презентабельно — в одной рубашке, без волос и с ненавистью во взгляде. Очень мне интересно всё-таки, чем ей платили, поэтому вопрос я задаю.

— Силой жизни младенца, — отвечает мне женщина.

Я понимаю, что это что-то нехорошее, но вот почему оно такое дорогое, не осознаю. Зато, видимо, Серёжа этот вопрос провентилировал. Он тяжело вздыхает под моим взглядом и объясняет:

— Им передавали не золото, а фактически вечную молодость, — объясняет мне жених. — Для этого убивают младенца, творят не самые приятные вещи, ну и…

— Понятно, — киваю я. — И сколько?

— Пять, — отвечает мне Марья. — Ты должна была стать шестой, но царевной, тварь, оказалась!

— Сумасшедшая, что ли? — удивляюсь я. — Несмеяну куда дела?

— Не найдёте вы Несмеяну теперь никогда! — громко кричит эта… самка.

— То есть Несмеяна всё же была… — понимаю я. — А почему мамочка о ней не помнит?

Из бессвязных криков становится понятно, что Несмеяны как царской дочери не было. Во дворце была просто иллюзия, поддержанная детским страданием, но сама по себе такая девочка была. И замучена она была так же, как и я, а это значит, что и вернуться она может. Точно после меня, но может… Значит, надо просто проинформировать Ягу! Логично же? Ну вот, как только появится такая девочка, значит, сразу надо нас известить.

Впрочем, это дело будущего, потому что сейчас нам нужно уложить всё выясненное в голове и пойти шпагами позвенеть, мне уже надо! Серёжа, кстати, это очень хорошо понимает, поэтому, оставив разбираться с таким огромным заговором специальных людей, мы отправляемся во двор — развлекаться. Шпаги нам кузнец ещё когда сделал, а мамочка зачаровала, чтобы не поранились, поэтому сейчас мы будем развлекать стражу.

Наверное, не зря я Несмеяну вспомнила. Ребёнок, который мне тогда встретился, как-то в душу запал, что ли. Я бы от такой сестры не отказалась. Да и настрадалась она, потому что её жизнь вряд ли была простой, очень уж эти твари постарались.

— Защищайся! — выкрикиваю я, бросаясь в атаку.

— Царевна! — слышу я со спины, потому падаю, пропуская Серёжину шпагу над собой, и останавливаю бой.

— Ну что ещё случилось⁈ — раздражённо произношу, поворачиваясь, а там Яга с каким-то ребёнком на руках стоит.

— Несмеяну заказывала? — интересуется у меня Яга. — Вот тебе Несмеяна, — кивает она на ребёнка. — Сама вернуться она не могла уже, но мы посоветовались… Так что забирай сестру.

— Ой, что мне мама скажет… — тяну я, тем не менее улыбаясь.

— Ну что скажет, — вздыхает Серёжа, глядя на то, как я аккуратно принимаю годовалую девочку на руки. — Скажет, что другие котят подбирают, а Милалика у нас особенная.

— Я тебя потом побью, — обещаю я ему. — Пошли во дворец.

Малышке навскидку годик или около того, так что ходить она, наверное, может. Проверять это будет мамочка, заодно и руки у неё заняты будут, потому что немного страшно, конечно. Вот с такими мыслями я и иду внутрь, пока не встречаю мамочку, которая, конечно же, уже всё знает, но хочет дать мне шанс рассказать самой.

— Мамочка, подержи, пожалуйста, — передаю я ей Несмеяну. — А мы пошли.

— Кто это? — удивляется мама. Ну, деланно удивляется, потому что ребёнка на руки безропотно берёт. — И куда это вы?

— Это твоя доченька, — сообщаю я маме. — Пока зовут Несмеяной, а потом — как захочешь. А мы пошли… м-м-м… по делам.

— Ох, доча, — улыбается наша мамочка. — Всё рассказала мне уже Яга, так что не будет, как ты говоришь, «карательных мер». Пойдём, поможешь.

Маленький ребёнок — это не только большое счастье, поэтому всё случается так, как Яга сказала, — ближайшие месяца три нам точно не до школы. Не до налогов, не до игр, не до всего. Очень хочется выспаться, и чтобы Несмеяна хоть немного помолчала и не делала это самое «фр-р-р!» во время еды. Мамочка только улыбается, а я просто с ног падаю, желая ей помочь.

— Да, Яга знала заранее, — кивает Серёжа, пригибаясь от просвистевшей над головой куклы. — Ну да тоже положительный опыт.

— Зачем тебе этот опыт? — сразу же интересуюсь я и сразу же понимаю, какую глупость сказала. И вот в этот миг мне становится как-то очень тепло на душе. Хорошо, что есть Серёжа.

* * *

Стоит мне упомянуть бал, и Яга сразу же хватается за эту мысль, потому что ей опять скучно. Школа за три месяца уже работает, как часы, все ведут себя хорошо, даже учителя, которые Ягу-то побаиваются, вот и скучновато ей стало. А тут царевна Милалика возьми и пошути при легендарной нашей о балах да юнкерах. И всё — у всей школы есть занятие, у царевны, правда, тоже.

— Вопрос: а я танцевать вообще умею? — интересуюсь я у мамочки. — И Серёжа тоже.

— Ну, вальс, наверное, да… — неуверенно произносит мой жених, позволяя мне оценить масштаб проблемы. — А капоэйру не оценят.

— Ламбаду тоже не оценят, — хихикаю я, живо представив себе эту сцену. — Так что давай что-нибудь классическое, только пусть нас не батюшкины учителя учат.

— Я вас учить буду, — улыбается мамочка, видимо, вспомнив то же, что и я.

— А проблема в чём? — интересуется Серёжа.

— Батюшкины учителя очень больно бьют попу, — объясняю я ему. — А ты их за такое убьёшь, и будет у нас слишком быстрая убыль учителей.

— Убью, это да… — соглашается любимый. — Я за тебя кого хочешь…

Он у меня самый лучший, просто самый-самый! Кстати, мы себя не всегда ведём, как дети, даже, пожалуй, редко когда ведём. У меня есть эта двойственность — и вроде бы ребёнок, но знания, опыт, бой этот вечный… Ну и у Серёжи то же самое, а хочется уже и отдохнуть. Вот бы усыпить нашу память годика на три-четыре, побыть просто детьми, но я такого никогда не предложу, просто страшно на самом деле.

Ну и ещё я боюсь подобного, потому что вдруг у меня «тараканы» проснутся, и я забуду, какое чудо мой Серёжа? Так что попробуем быть просто девочкой, насколько это возможно. Я понимаю, что так себе у нас получается быть просто детьми, но… будем учиться у младшей! Мамочка её из Несмеяны переименовала, так теперь она просто Машенька. Ей очень подходит — просто вылитая!

— Дети, давайте учиться, — ласково предлагает мамочка, привлекая моё внимание.

И начинается… Ножку сюда, спинку прямо, ручку отвести в сторону… По десять часов в день мы повторяем с Серёжей одни и те же движения, чтобы довести их до автоматизма. Здесь же не только вальс, но ещё что-то, на марлезонский балет похожее, и большая куча разных танцев, включая незнакомые мне даже по названию. Но нужно учиться, потому что я царевна, то есть должна быть идеальной.

— Мамочка, — интересуюсь я. — А если бы Серёжи не было, как бы мне жениха искали?

— Ну, тут всё просто, доченька, — улыбается мамочка. — Если бы на душу никто не лёг, то Кощеюшка тебя бы «украл» и принялся бы ждать смелых, глупых и добрых.

— С Кощеем неудобно получилось, — комментирует мой любимый. — Я ж не знал…

— Опять ему смерть отбили? — хихикает мамочка.

— Значит, мы не оригинальны, — поняв, что она имеет в виду, улыбаюсь я.

— Даже не в первой сотне, — подтверждает мама, продолжая показывать нам движения.

В общем-то, получается, очень даже мудро устроено. Если бы я никого не нашла, то меня спасать бы пришли. А там кто-нибудь да и понравился бы, давая начало новой сказке. Ну и тех, кто по расчёту, отсекли бы, так что очень мудро придумано, очень. А народу в царстве у нас полно, да и из-за некоторой сказочности оного никакое вырождение ему не угрожает, что уже очень, по-моему, хорошо.

Сначала мы учимся танцевать в повседневной одежде, а потом — в бальных нарядах. И вот тут мне хочется отменить бал, спрятаться, и чтобы не нашли, ну и другие откровенно детские желания начинают обуревать царевну Милалику, то есть меня. Потому что носить царские наряды — это страшная пытка, от которой хочется устроить истерику. Какую-нибудь погромче, с битьём посуды или с битьём морд. Но если с посудой проблем нет, то морды побить сложно, потому что просто не достану, а приказать наклониться — неспортивно. Значит, надо терпеть. Терпеть и расти, а пока сдерживать «души прекрасные порывы».

— Мамочка, а можно как-нибудь бал профилонить? — спрашиваю я.

Сначала мама интересуется незнакомым словом, потом заливисто смеётся, ну и объясняет, почему нет. Я-то и сама понимаю, почему нет, но просто сил нет никаких двигаться в этом пыточном станке, который называется бальным платьем. Кроме того, я не знаю, как отреагирую на толпу народа, потому что мне без Серёжи страшно после того испытания. Я не признаюсь, конечно, но любимый-то всё знает. Он всегда всё знает, потому что он самый лучший.

— Отдыхайте, а потом буду показывать, как на балу правильно питаться, — объявляет мамочка, вызывая у меня стон.

— Ну что ты, маленькая? — ласково произносит Серёжа, вынимая меня из платья. — Балов этих ещё видимо-невидимо будет, не надо так переживать.

— Угу, — вздыхаю я, цитируя Суворова: — Тяжело в ученье, легко в бою!

— Так точно, — улыбается он мне, укладывая на диван. — Ты как, в детство не тянет?

— Тянет, Серёженька, ещё как тянет, но… — я не договариваю, потому что осознаю — он поймёт.

— Вот и со мной так же, — вздыхает мой самый-самый. — Но мы прорвёмся. Отпляшем бал и забудем ненадолго, что мы с тобой офицеры, да?

— Да, — согласно киваю я ему.

— Да, об этом мы все не подумали, — слышу я мамин голос. — Что же делать, дети? У вас детство должно быть. Может быть, вашу взрослую память пригасить?

— Я боюсь, мамочка, — объясняю маме результат своих размышлений. — А вдруг я Серёженьку обижу, просто не вспомнив, почему он — жизнь моя?

— Это невозможно, доченька, — улыбается мне мама.

И вот тут мамочка начинает мне объяснять, почему истинная любовь не зависит от тел и «тараканов» в голове. Мы любим друг друга душами, а обручение по древнему обряду — так и вообще не оставляет выбора. Я никогда не смогу обидеть моего любимого, как и он меня, потому что мы с ним едины, а то, что я без него даже дышу через раз — это естественно и вполне обычно, поэтому нервничать не надо.

Оказывается, притушивание памяти — это не стирание её, мы всё помнить будем, просто эта память не будет лидирующей, то есть мы будем в первую очередь думать и действовать не как взрослые люди, воины, а как дети. Но это не значит, что меня опять можно будет обмануть, а Серёженьку безнаказанно обидеть. Наша прежняя память будет как бы советчиком, совсем не мешая нам быть детьми. Вот эта мысль мне очень нравится, только ведь обсудить её надо.

— Мы после бала решим, мамочка, хорошо? — спрашиваю я ту, что для меня значит так много.

— Хорошо, дети, — улыбается в ответ мамочка. — А пока встали — и учиться!

И нам приходится вставать, особенно мне, снова влезать в это пыточное приспособление, которое бальным платьем называется, и учиться быть царевной. А что делать?