Мальчиков оказывается шестнадцать, а девочек — больше сотни. Такой перекос вызывает недоумение, а уж объяснения, чему учили мальчиков — и вовсе ужас. Потому что из них готовили надсмотрщиков. Конечно, обучение оказалось в самом начале, и сильно испортить детей они не успели, но всё же, всё же…

Оказывается, при дворце и гостевой дом имеется — на случай, если много гостей будет. Поэтому запуганных детей разместили в комнатах гостевого дома. То, что девочки запуганные, мне видно очень хорошо — и боятся что-то сделать не так, и на громкий голос реагируют характерно, а ведь ещё не вернулись стражники с теми, кого опекунам раздали, да и с самими опекунами…

Я организую прислугу — как дворцовую, так и из других мест — кинули клич по трактирам и гостевым домам, так что о девочках есть кому позаботиться. Мальчиками занимается стража. Будут из них людей делать.

— Школы у нас нет, — констатирует мама, находящаяся явно в крайней стадии бешенства, что все воспитатели, которые были обнаружены в школе, уже ощутили на себе. — Что делать будем?

— Мамочка, но этой школе же всего месяца три, — показываю я ей стопку листов бумаги из кабинета директора. То, что зовётся он ректором, наводит на определённые мысли. — А разве других школ не было?

— Как не было… — морщит она лоб, пытаясь что-то вспомнить, а затем просто требует к себе министра.

С министрами ещё разбираться надо будет, судя по всему, да и вообще… «Покой нам только снится» — это точно. Но мамочка права — школы у нас нет, и со всем этим делом нам нужно вдумчиво разбираться. То есть нужно проводить расследование, начиная с самого начала — как дети попадают в школу. Так как мы с Серёжей этот путь прошли, то нам проще. Итак, пока ждём остальных, можно прикинуть.

— Писарь, — приказываю я. — Пиши.

— Да, Ваше Высочество, — изображает он внимание.

— Итак, — диктую я, пока Серёжа занимается вопросами стражи, время от времени заглядывая ко мне. Трудно мне без него, страшно, можно сказать. — Перед тем, как попасть на Русь, души становятся детьми, переживая кошмары своей памяти. Вопрос: зачем это сделано, и по какому принципу определяются дети.

— Дар души, Ваше Высочество, — сообщает мне писарь. — Ведовство — это дар, привязанный к душе.

— То есть напугать, — понимаю я. — Значит, мы возвращаемся всё к тому же — основной мотив. Учитывая, что Русь от немцев всяких, за исключением Посольского Приказа, изолирована…

Немцами на Руси испокон веков иностранцев звали, вот и у меня проскакивать начинает, всё-таки влияет та речь, что я каждый день слышу. Так вот, Русь с другими колдовскими землями только в одном месте пересекается и, если причина именно та, о которой я думаю, нам ещё и Приказ переформировывать. То есть дело не только и не столько в школе. Ох, как мне это не нравится, кто бы знал… Не зря я свой путь с того детдома начала, явно не зря, как намёк теперь выглядит. Мог ли мой путь быть намёком каких-то высших сил?

Ладно, о высших силах потом подумаем. Сейчас у меня совсем другие вопросы: вот есть у нас сотня сирот, которых нужно согреть и дать уверенность в жизни — как это устроить? Это раз. Есть у нас место для школы ведуний да ворожей, но нет там никого — откуда взять учителей? Это два. А ведь нужны не только учителя, но и наставники, да ещё такие, кто не считает правильным бить ребёнка, потому что сиротам уже точно хватит.

— Милалика! — слышу я голос мамы, отправляясь на её зов.

Насколько я понимаю, розданных опекунам детей привезли. Ну, может, хоть здесь повезло?

— Да, мамочка, — обозначаю я своё присутствие, оказавшись на крыльце.

— Возьми жениха и разберись, — просит меня мамочка, на что я киваю.

Легко не будет, и это сразу заметно. Две запуганные толпы. Первая — без взрослых, вторая держится за взрослых, но взгляд обречённый. При этом я вижу десяток тех, кто действительно цепляется за взрослых, как за единственную опору в жизни. Показав на них рукой, я вопросительно смотрю на Серёжу.

— Двадцатый, — негромко зовёт стражника любимый. — Вот тех отдели и отведи в сторону, они, похоже, действительно детей любят.

— Любят, Ваше Высочество, — позволяет себе прокомментировать стражник. — Вот я вижу Степаниду, она бы всех себе забрала, а вон там Алёнка стоит, она сынишку потеряла, хворь его взяла, а тут двое возле неё.

— Значит, надо их домой отпустить, — кивает Серёжа.

— Постой, — останавливаю я его. — Позови эту Степаниду ко мне, поговорить хочу.

— Хорошо, — кивает мне жених и обращается к стражнику: — Слышал?

— Слышал, Ваше Высочество, — кивает стражник.

— А вот с остальными будем разбираться, — резюмирую я. — Так, стоящих особняком — сразу же в гостевой дом, а вот с этими… С этими поговорим по одному.

Тех, которые непонятные, но с обречёнными глазами, оказывается семь человек, хотя поначалу мне кажется, что их значительно больше. Как вести разговор в таком случае, я понимаю. Девочки навскидку постарше, лет четырнадцати — то есть о том, что сюда только десятилетними попадают, нам тоже соврали. Но четырнадцать — это уже подростки, с ними уже много чего сделать можно, и я, к сожалению, знаю, что именно.

Заводят первую такую девочку, потерянно оглядывающуюся. Серёжа заранее уговаривается со стражником, поэтому девочка нас не видит. Проверка очень простая — если с ребёнком что-то делали, то у него вырабатывается привычная реакция помимо слёз. Понятно, какая. Поэтому мы сейчас и проверим, хоть проверка довольно жестокая, на мой взгляд.

— Раздевайся! — жёстко приказывает стражник.

Девочка опускает голову, всхлипывает и начинает расстёгивать платье. При этом она это делает сверху вниз, что может говорить об очень многих вещах. Мы её не останавливаем, оглянувшийся на Серёжу стражник тоже. Я наблюдаю за движениями девочки, отлично понимая, что совсем не ошиблась. Стоит она лицом к стражнику, поэтому её тыл хорошо нам виден.

— Ложись, — отдаёт второй приказ стражник.

Девочка выполняет его приказ, и я зверею. Просто красная пелена застилает взгляд, я только тихо рычу. Меня держит в руках Серёжа, а совершенно ошалевший стражник приказывает девочке одеться.

— Опекунов — на кол! — выплёвываю я. — На кол обоих!

— Будет выполнено, — слышу я голос за спиной, вспоминая, что там тоже есть стражник, а моментально одевшаяся девочка оказывается на руках двадцатого.

— Ваше Высочество, можно я её возьму? — тихо произносит стражник. — Жена только рада будет, ведь дитё же совсем!

— Можно, — кивает Сергей. — Прикажи остальных запускать минут через десять.

Через десять, потому что я плачу. Такое могут делать только нелюди!

* * *

— Здравствуй, Степанида, — произношу я, пригласив женщину садиться.

— Здравствуйте, Ваше Высочество, — она осторожно садится за стол. — Судя по кольям, вы не знали…

— Теперь знаю, — я отлично понимаю, что она хочет сказать. — Степанида, у нас под две сотни девочек. С мальчиками-то мы решили, но девочки… Они совсем одни, сильно напуганы, а кое-кто и… Им мама нужна, каждой из них. Забота нужна, слово тёплое, понимаешь?

— Понимаю, царевна, — вздыхает Степанида. — И что?

— Стань их главной мамой, пожалуйста, — прошу я её. — Набери тех, кто не обидит, денег положи, сколько запросят, но чтобы у детей была мама.

В моих глазах — слёзы. Кому, как не бывшей сироте, знать самую главную мечту всех сирот? Степанида не отрываясь смотрит в мои глаза, а потом медленно кивает, принимая моё предложение. Мне кажется, она понимает, что говорю я не просто так.

Всех, кто так или иначе издевался над детьми, посадили на кол, хотя обычно такое не делается, но очень уж я рассвирепела. А когда царь-батюшка пришёл узнать, в честь чего у нас такие игры пошли, то семьям их тоже стало совсем не весело, ибо не знать, что те творят, они не могли… Мне не верится, вот и папа мой не поверил. Поэтому у нас теперь под две сотни разновозрастных девочек, в лучшем случае запуганных до трясучки, а в худшем — понятно что.

Школы обнаружились, аж целых три, но вот учителей там мало, хоть денег мы им из своих даже подкинули. А в ведовской школе мало преподавать простые предметы, тут ещё и ведовство знать нужно. В общем, без Яги — никак, но вот повторять путь к бабкиной избушке мне не хочется, просто до слёз не хочется, и всё. Что делать?

— О чём кручинишься, доченька? — интересуется мамочка, присаживаясь на стул рядом со мной.

Степанида, кстати, сходу боярыней стала, отчего злые языки присмирели. Или они присмирели от моего указа о том, что кто будет злобу показывать — вмиг на колу компанию злым людям составит. А кому же на кол хочется, правильно? Ну и я себя показала так, что связываться желающих нет. Ничего, мы ещё проверим, кто и как налоги платит. С колдунами каждого проверим, и вот тогда они взвоют, а пока мы детьми занимаемся, пусть сидят тихо.

— Яга нужна, — объясняю я мамочке. — Нет другого выхода, вот только повторять путь к ней не хочу, а другого выхода не вижу.

— Ну-у, раз Яга нужна-а-а, — тянет мамочка с улыбкой и хлопает в ладоши.

В тот же миг на столе перед ней подозрительно знакомое блюдце появляется. Вот она берёт в руку неведомо откуда взявшееся яблоко, кладёт его на кромку и запускает по кругу, обняв меня свободной рукой. Серёжа сейчас занимается расстановкой и тренировкой стражи, ну и заодно смотрит за тем, как допросы идут, хотя причину мы в целом поняли уже. Кстати, это будет, пожалуй, второй вопрос — на… зачем в смысле нам Посольский Приказ? Мы с ними не торгуем, общих интересов у нас нет, дружить против кого… так нет никого. И смысл держать этих дармоедов, чуть не устроивших экспорт наших сирот хрен знает куда?

— Яга, отзовись, — просит блюдце мамочка. — Дело есть!

— Давай своё дело, — хмыкает старческий голос откуда-то сбоку.

Я поворачиваю голову, чтобы увидеть знакомую уже старушку, вполне способную стать очень даже молодой, но сейчас она как раз старушка, обнаружившаяся в моей комнате. Баба Яга внимательно смотрит на нас, мамочка молчит, значит, надо мне.

— Яга, — обращаюсь я к ней, — у нас школа ведовская, значит…

— Знаю о ней, — кивает она. — Что не так?

— Да всё не так! — в сердцах отвечаю я. — И детей мучили, и не учили ничему толком, и…

— В темнице сидят, можешь полюбопытствовать, — комментирует мамочка.

— Нет уж, спасибо, — хмыкает Яга. — От меня что нужно?

— Учителя нужны, наставники, нет же ничего, — объясняю я. — А дети — сироты же сплошняком, и деть их некуда! Их согреть надо! Веру дать!

— Эк тебя, — качает Яга головой. — Ну хорошо, учителей с наставницами я вам подгоню, а вот веру дать…

И тут я предлагаю самой Яге школу возглавить и брать туда тех, кого она нужным посчитает — без разбора и притеснения. Ну, это я не сама придумала, конечно, я же не только книжки писала, я и читала тоже, но вот в одной книге у меня было что-то подобное. И я начинаю объяснять, припомнив, как оно у меня было описано. Одновременно с этим я и маме рассказываю о том, почему эта идея хорошая.

Яге, я вижу, идея нравится. Нравится она и мамочке, переглядываются они, а я уже и не знаю, как легендарную нашу уговорить. По идее, ей скучно же в лесу сидеть, поэтому на такое должна легко уговориться, но, с другой стороны, это же сколько проблем! Вот я и ищу аргументы, чтобы уговорить, хотя кажется мне, что баба Яга просто куражится, нечисть же! И вот, когда я уже чувствую усталость, она кивает.

— Договорились, — улыбается мне как-то вдруг ставшая молодой женщиной легендарная нечисть. — Тогда я займусь школой, ты о том не думай. Будем ждать тебя в положенный срок.

— Что значит «в положенный срок»? — удивляюсь я.

— Месяца через три, — объясняет мне Яга. — Как раз в себя придёшь и с делами закончишь.

Я хлопаю глазами, не в силах понять, о чём она говорит, а Яга берёт каждую мою руку в свою и оглаживает её сверху донизу. Она делает это с какой-то странной улыбкой, при этом шепчет что-то, а я вижу — будто серый порошок сыплется с моих рук на пол.

— Здоровы отныне твои руки, — сообщает мне Яга. — Справилась ты, а по делам и награда.

— Как здоровы? — не сразу доходит до меня.

А вот мамочка верит с ходу, принимаясь меня обнимать. Я тоже верю, просто доходит до меня медленно, как раз тогда, когда я её обнимаю. Руками обнимаю, как будто и не было ничего. Я поднимаю взгляд, а у двери стоит мой Серёженька и, кажется, сейчас плакать будет. Потому что чудо же… И я срываюсь с места — к нему. Обнять его, наконец, прижаться, почувствовать!

— Да, Алёна, истинная любовь — это редкость, — слышу я голос Яги. — Большая редкость, оттого хватит им уже приключений, пусть взрослые берут всё в свои руки, а они — бегают, прыгают и радуются жизни.

— Да, — соглашается мамочка. — Пора наводить порядок в нашем царстве.

— Мамочка, а мы же ещё налоги посмотреть хотели, — припоминаю я.

По-моему, они смеются, а я просто прижимаюсь к Серёже и не могу ни о чём думать. Мамочка и папочка разберутся, что это было, Яга школу в ежовые рукавицы возьмёт, а стража уже всё поняла, и они все хорошие. Значит, получается, конец приключениям?