Докторов у нас нет… Кажется, я повторяюсь. Стоит стража, чуть поодаль палач точит топор. Нет, казнить их никто не будет, но мамочка сказала, что так надо для антуража, а папочка только посмеялся, разрешив развлекаться так, как нам нравится. Мне особо не нравится, но я бы хотела быть хоть как-то уверенной в том, кто меня щупает, потому что вырасту я, а ну как рожать соберусь? Ну так вот, врач нужен обязательно, особенно такой, который сможет меня успокоить, а не которого я потом упокою.

Итак, стоит будка. А как иначе назвать маленькую избу, в которую входит «лекарь»? Входит он туда, а там видит лишь камень с дырками, палочку и лист с вопросами. Прикладывает камень к вопросу — и текут секунды на ответ. Один неправильный ответ — и вмиг оказывается перед палачом. Всё быстро, всё чётко, ещё и палач свою работу любит. Крики того, кому не повезло, очередь отлично слышит, что добавляет им нервозности.

Серёжа кормит меня орешками, я разглядываю очередь, ну и избу, потому что одна стена у неё прозрачная. Очень интересное зрелище, кстати. Трое попытались сбежать, даже не испытывая судьбу. Нет, ну сбежали, конечно, мы ж не звери — с колдовским штампом на лбу. Штамп говорит всем заинтересованным, что перед ними самозванец, а вот самому ему он и не виден. Жестоко? Не думаю, ибо альтернатива — отрубание головы, тут так принято. Вот выучится, сдаст экзамен, и уберётся этот штампик, а отрубленную голову обратно не пришьёшь. Так что царевна Милалика — вообще образец милосердия.

— А ручки-то дрожат, — комментирует Серёжа. — А сердце так и бьётся…

— Ну, ещё бы, — хмыкаю я, прокачивая ручеёк сквозь руки. — Помассируешь?

— Помассирую, — соглашается Серёжа, разворачиваясь ко мне. — Сколько там лекарей было-то?

— Да, почитай, с сотню, — вздыхаю я сквозь зубы, ибо массаж ещё как чувствуется. — Так что две трети ещё. Кстати, не знаешь, сколько из них стражников подкупить пытались?

— Семеро пока, — отвечает мне жених. — Как договаривались, стражники деньги себе оставили, а хитрых мы до экзамена не допустили.

— Отличненько, — киваю я. — Вот сейчас ещё посмотрим и пойдём, поедим, а там и своими делами займёмся.

— Хорошая мысль, — соглашается Серёжа, которому уже скучно становится.

Мамочке очень интересно, на чём лекари срезаются, поэтому за обеденным столом она начинает меня расспрашивать. Ну, это же мамочка, поэтому я обстоятельно рассказываю. Сразу она меня не понимает, потому я ищу какую-нибудь ассоциацию, которая сможет ей объяснить необходимость знать историю болезни.

— Ну вот, есть у нас телега невезучая, — задумчиво начинаю я, пытаясь выстроить цепочку. — Раз поехала — колесо сломалось, починили, в сарай загнали, утром опять проехали совсем немного — колесо сломалось. Что это значит?

— Плотник виноват! — уверенно говорит мамочка. — Плохо починил!

— А вот и нет, — улыбаюсь я. — У самого сарая яма нехорошая, вот он свежепочиненным колесом в ямку бух — и разошлись гвозди. Понимаешь? Вот и у людей так. Живот может болеть оттого, что съел чего не того, а может — из-за почек, например. А диагностики на весь организм нет, ты сама мне показывала, и прежде, чем искать, надо понимать, что ищешь.

Мамочка задумывается. Я ем, размышляя о том, что будет, если вообще все лекари закончатся. Тогда получится, что их вообще не учили, и придётся открывать курсы обучения докторов вместо школы, а я… Я не хочу… Я детство хочу, а не «вечный бой». От этой мысли тихо всхлипываю, моментально оказавшись прижатой к Серёже.

— Что случилось, Милалика? — интересуется мамочка, даже не пытаясь уже кинуться ко мне.

— Не хочет она лекарскую школу создавать, заведовать и прочее, — объясняет мамочке всё отлично понявший Серёжа. — Моей милой детства хочется.

— И не надо, — качает головой мамочка. — Лекарей не будет — знахари найдутся, а они всяко больше знают, так что придумаем что-нибудь. Ты и так много сделала, маленькая.

— Ну а кто, если не мы… — вздыхаю я.

К вечеру, впрочем, я получаю ответ на свой вопрос. От сотни лекарей остаются трое, продравшиеся сквозь мой тест. Они не выглядят богатыми, двое очень молоды, лет по двадцать, а третий — седой старик с очень умным взглядом. Начинаю я со старика, и вот тут меня ждёт сюрприз. Он даже не приближается ко мне, зато начинает выспрашивать всю подноготную, особенно, откуда я так лекарское дело знаю.

— Значит, воин ты, царевна, — кивает он. — Ну, тогда всё понятно, приняла на себя проклятье, защищая близких, а на воинах такие проклятья долго не держатся.

— Что делать, я, в общем-то, знаю, — вздыхаю я. — И в волшебную таблетку не верю, но, может, есть способ ускорить?

— Есть, царевна, как не быть, — улыбается пожилой врач. — Травки попьёшь целебные, они тебе в крови восстановят всё, что надо. Любимый — это хорошо, но для массажа я тебе домового пришлю, он сделает лучше, ну а всё другое ты и сама знаешь.

— Спасибо, Евлампий, — улыбаюсь я. Жалко, кланяться не положено — в ноги бы поклонилась. — Мамочка! Это правильный доктор! — говорю я маме, на что она кивает.

— Значит, быть тебе, Евлампий, царёвым лекарем, — произносит мамочка, вызывая писаря.

Что характерно, старик сначала отказаться хочет, но я смотрю на него очень жалобно, и он соглашается. Двоих молодых мы определяем ему в ученики, отчего те почему-то благодарят от всей души. Мне даже интересно становится, почему так, и тогда один из молодых объясняет:

— Это же Евлампий! Он чудеса творит! Великое счастье — к нему в ученики попасть!

То есть доктор известный, а чего же он не во дворце был? Мамочку, я вижу, тоже интересует этот вопрос, поэтому у папиных советников наступают тяжёлые времена. Серёжа объясняет мамочке концепцию «отката», отчего она звереет прямо на глазах, а затем, развернувшись, куда-то уходит.

— Ирод! — слышу я мамин голос. — А ну-ка, подь сюды!

Значит, мамочка сейчас поделится с папочкой, отчего у него произойдёт естественная убыль советников. Что может быть естественней работы палача? А вот такие вещи прощать нельзя, потому что если не верить своим советникам, то зачем они вообще нужны? Советник царя — должность ответственная и очень важная, потому и оплачивается высоко. Ну а раз они рискнули неправду говорить, то кто им доктор?

* * *

Серёжа развлекается со своими. Ну, как «со своими»… Над стражей издевается. Так и сказал мне, что я со своими докторами развлеклась, теперь его очередь. А я согласна, потому что на безопасности экономят только идиоты, а мы уже на этих граблях попрыгали, и не понравилось сие совсем никому. Поэтому Серёжа проводит нашу стражу сначала через теорию, а потом и через практику.

Вот у меня руки восстановятся — помогу я ему. Будем стражу в тонусе держать, чтобы не расслаблялись. Ну и обереги всякие тоже, потому что оберег можно обмануть, и человека можно, а вот вместе их — сложно будет. Поэтому Серёжа хочет выстроить пояса обороны, что, по-моему, правильно. Мамочка у меня одна, и терять я её не собираюсь, а меня обмануть уже не так просто, я и не таких видела.

Серёжа нарисовал полосу препятствий «мышиную», пригласил плотника и колдуна, нашедшегося во дворце, и обустроил полосу в полном объёме, первым показав, как её проходить надо. Теперь его стража очень уважает.

На казнь я не пошла. Ну, казнили и казнили, ребёнку такое зрелище зачем? А я — ребёнок, потому что психика у меня адаптируется к мозгу, а мозг детский, и ничего с этим не поделаешь, да и не нужно ничего с этим делать.

Руки у меня медленно восстанавливаются, уже потихоньку зарядку сама могу. С Серёжиной помощью, но могу же! И каждый раз — это счастье просто огромное. Мне странно, что Марья нас не хватилась совсем. Может, и хватилась, но ничего не сделала, и вот это ненормально, поэтому с этим вопросом я иду к мамочке.

— Мама! — обращаюсь я к ней, отчего у неё пяльцы из рук падают. — А как происходит учёт учеников школы?

— Что ты имеешь в виду, Милалика? — интересуется мама, поняв, что вопрос у меня не праздный.

— Ну вот в школу поступают дети, правильно? — интересуюсь я. — Они все сироты, к заботе не привыкли, хотя им очень хочется.

— Школа заботится, — замечает мамочка.

— Видела я, как она заботится, — вздыхаю я, подсаживаясь поближе. — Вот мы с Серёжей высокого звания, взяли и пропали, а никто ничего…

— Действительно, — мама задумывается.

— А вдруг ещё кто пропадёт? — спрашиваю я. — Или обманут их, или ещё что? А ведь им ласка нужна, тепло!

— Что ты предлагаешь? — интересуется мамочка, вмиг становясь царицей.

— Марья говорила, что опекун назначается, — объясняю я. — Надо выяснить, как именно это делается, и что бывает, если опекуна просто нет. Что делает этот опекун? На что имеет право? Потому что, если бьют — а Марья что-то такое говорила — то…

— То могут затаить зло, — понимающе кивает мама. — А ну, кто там! — она хлопает в ладоши.

Вмиг прибежавший слуга получает приказ — пригласить к нам через час ректора школы и тех, кто учётом и воспитанием занимается. Особенно Марью. Она нам, конечно, очень помогла, но мы взрослыми на тот момент были, а вот пришли бы совершенными детьми, и было бы всё плохо. Поэтому её тоже расспросить надо, потому что что-то мне во всём этом не нравится. А когда мне не нравится, значит, ничего хорошего не будет. Примета такая.

За обедом я рассказываю Серёже суть проблемы, в которую он «врубается» буквально с ходу. Некоторое время подумав, кивает. Действительно, мы пропали, получается, с концами, а по нашему поводу ни поиска, ни запроса. При этом мы отправлялись «в пасть» царице, о которой на тот момент ходили очень неприятные слухи. Либо администрации школы всё равно — и тогда подобное может приключиться с кем угодно, либо тут что-то не то.

— Надо в школе ещё воинскую подготовку по-людски сделать, — замечает Серёжа. — Потому что озвученная подготовка защитников выглядит… хм… так себе.

— Разберёмся, — не очень по-доброму улыбается мамочка, отлично поняв, о чём мы сейчас говорили.

Ей это тоже не нравится, потому что, во-первых, об опекунах она узнала впервые от нас, почему-то не заинтересовавшись вопросом раньше, что на маму совсем не похоже, а, во-вторых, действительно — княжич и княжна пропадают с концами, а школе как будто и наплевать. Это совсем неправильно. А если бы пропали не мы, а, скажем, крестьянские дети, что было бы? Непонятно. Значит, и в школе что-то нечисто. И вот это «нечисто» мы и будем разгребать.

— Пригласить дознавателя, — приказывает слуге мамочка, на что тот кивает и убегает.

— Я сейчас, — говорит мне Серёжа, уходя затем вглубь дворца.

Если я его хорошо знаю, то он выставляет кордон, причём чередуя колдунов и стражников так, чтобы они друг другу не мешали, но и нехорошего человека не пропустили. Не доверяет, значит, Серёженька здравому смыслу школьных товарищей. Интересно, он чувствует или подстраховывается? Думаю, мы это скоро узнаем.

Подготовившись таким образом к визиту, Серёжа приводит пятерых стражников, показывая пальцем, куда им встать.

— Первый и третий, смотрим только в спину гостям — и никуда больше, — приказывает он. — Второй и пятый, ваша задача — закрыть царевну и царицу. Всё понятно?

— Так точно, Ваше Высочество! — отвечают стражники.

— А почему номера? — удивляется мамочка.

— Для идентификации, — объясняет Серёжа. — А имена они пока не заслужили. Вот как заслу-у-у-ужат…

Маму такая постановка вопроса озадачивает, но она видит, что стражи сейчас вокруг неё немного больше, чем во время аудиенции её мужа, что её, конечно, удивляет, но мама решает, по всей видимости, не мешать Серёжиной игре, а я думаю о том, что лучше быть параноиком, чем трупом. Я знаю, что Серёжа в этом со мной солидарен, ибо чего только мы с ним не повидали, а охрана высших лиц государства — дело очень важное и серьёзное. Тем более когда одно лицо очень любимое, а второе — вообще мама.

— Серёжа, ты уверен, что это необходимо? — интересуется мамочка.

— Уверен, — кивает он. — Пусть лучше поскучают, чем создавать опасность.

— Ну, раз ты так уверен… — мама пожимает плечами.

— Серёжа правильно делает, — поддерживаю я жениха. — Мало ли что, а врагов у нас хватает.

Мамочка и сама понимает, что врагов на самом деле хватает, просто по привычке думает, что во дворце на царя и его семью нападать не принято. Но среди десятка понимающих это вполне может найтись один идиот, способный устроить неприятные «танцы». А так — его стражники просто на пику насадят, и всё. Потом уже дознаватель будет разбираться — зачем пришёл, чего хотел… И это, по-моему, правильно. Мамочка привыкнет.