Я начинаю привыкать, хотя понимаю теперь, какую важную роль в моей жизни играли руки. Без ног было бы проще, а вот без рук я оказалась бы абсолютно беспомощной, если бы не Серёжа. Как он заботится, как он постоянно рядом, как он делает всё моими руками — даже моет меня! Откуда мой жених знает, как правильно мыть девочек, я и не спрашиваю, но он действительно становится моими руками, и мне уже не так страшно и не так плакательно. Я знаю, за что отдала руки, и повторила бы снова свои слова, но…

— Ирод! Ирод коронованный, ты где там? — зовёт мамочка папочку.

Она не ругается, просто зовёт — это они так шутят между собой, получается, хотя мне поначалу это странно было. Нужно, значит, от папы маме что-то, но папа не откликается, следовательно, надо подождать. Серёжа обнимает меня, а мы ждём, когда гладящая меня мама начнёт нас учить.

— Ну вот почему сразу ирод-то? — доносится со стороны уборной голос папы. — Дела у меня, государственные!

— Мантию из штанов вынь, — советует мамочка, сразу же переходя к делу. — Указ пиши!

— Какой указ? — удивляется царь, но в ладоши хлопает. — Писаря! — приказывает он слуге.

— Сыночек наш с доченькой обручён, — спокойно объясняет мама. — По древнему обряду, но нужно это и закрепить, понимаешь?

— Да, точно! — кивает папочка и уходит вершить государственные дела, а мамочка поворачивается ко мне.

— Историю твою я теперь знаю, — мягко говорит она мне, ещё раз погладив. — Теперь я расскажу тебе что было, а потом — что будет. Уговор?

— Уговор, — киваю я, опираясь спиной о грудь Серёжи.

Ну как сказать? Смерть права, дура я. Точнее, была дурой, потому что меня классически пробили на жалость для спасения… котёнка. И вот эта юная спасительница пронесла во дворец некий камень, отключивший обереги как дворца, так и царской семьи. Для чего в результате это было проделано, сейчас начнёт разбираться стража, а не десятилетний ребёнок, пусть и с опытом офицера контрразведки — но в произошедшем виновата я. И в том, что случилось с мамой, и в том, что со мной. Поэтому мои руки можно считать адекватным наказанием за глупость. Ну и безрадостное детдомовское детство тоже.

Внимательно выслушав маму, я встаю из рук Серёжи, чтобы упасть животом на мамины колени. Жених, что характерно, даже не дёргается, отлично всё понимая, мамочка же ловит меня и некоторое время молча смотрит в недоумении. А я просто жду, потому что сказать нечего. Борясь с рефлекторной детской реакцией, зажмуриваюсь и прикусываю губу, чтобы не кричать.

— Что случилось, доченька? — обеспокоенно спрашивает мама. — Почему ты так легла?

— Любимая осознала, что виновата во многом, точнее, была виновата, — спокойно объясняет Серёжа. — Поэтому просит её наказать, чтобы она опять была хорошей.

— Как наказать? — не понимает мамочка, причём по голосу я слышу, что она действительно не понимает.

— Мила, — я чувствую гладящую меня руку любимого, — воспитывалась в детдоме, это приют для детей, не имеющих родителей. И там их наказывали только одним способом.

— Ох… — вздыхает мамочка, немедленно переворачивая меня лицом вверх. — Милалика, — серьёзно говорит она. — Никто и никогда не будет тебя бить. Ты уже более чем наказана, при том что твоей вины в произошедшем было немного. Это, скорее, наша вина — мы тебя не научили, понадеявшись на стражу.

— Но из-за меня же… — пытаюсь я объяснить своё видение.

— Ты ребёнком была, и сейчас ребёнок, — поясняет улыбающаяся мамочка. — А детям свойственно сопереживание.

Я задумываюсь. Несмотря на моё желание быть наказанной за всё сотворённое, я понимаю — мамочка права, даже больше, чем права. Трудно от домашнего ребёнка в десять лет требовать большого ума, поэтому вполне логично, что ключик ко мне подобрали, вот, правда, зачем — это пока непонятно, но папочка всё узнает, а я… Получается, я уже наказана, и нужно очень-очень стараться быть хорошей девочкой, раз «охорашивать» меня традиционными способами не согласны.

— А теперь мы будем учиться, — сообщает мне мамочка. — Сначала я покажу тебе несколько движений, а потом ты будешь их отрабатывать и слушать меня.

— Да, мамочка, — киваю я, продолжая лежать в той же позе.

Мама показывает движение, затем Серёжа несколько раз проделывает его моими же руками, а затем я должна в своём воображении делать то же самое, представляя, что работаю руками. Мамочка же начинает рассказывать теорию, ну, как я понимаю. Она сначала говорит о том, как устроен мир вокруг нас, про Навь и Явь, и ещё про какую-то Правь.

— Наш мир замкнут, так что ни уйти отсюда, ни сразу же попасть в него невозможно, — объясняет мамочка. — Поэтому новые ученики приходят сюда через так называемые «воображаемые миры». То есть сначала они оказываются в том мире, который им известен, при этом выбирается самый страшный и жестокий. Для чего?

— Чтобы сказка принималась избавлением, — говорю я, уже сообразив, почему мир «лихих девяностых» походил на плохой сериал.

— Именно так, — кивает мне мамочка. — Школа ворожейская, да и весь наш мир новенькими принимается как волшебная сказка, хотя именно волшебства тут не так много. Но и попадают к нам только те, кому некуда идти, это ты уже знаешь.

— Знаем, — кивает Серёжа. — Марья просветила. А после школы?

— После школы все предпочитают оставаться здесь, — улыбается мамочка. — За десяток лет привыкают, и возвращаться туда, где они никому не нужны, уже не хотят.

— Ну, причина такого вполне понятна, — произносит жених, погладив меня по голове.

Я тоже понимаю, зачем нужен постоянный приток новой крови, а так как ворожить здесь умеют абсолютно все, то старт после школы имеет каждый. Легче девочкам, конечно, у них проблема чаще всего сводится к «выйти замуж», но бывают и те, кто хочет чего-то добиться. И добиваются, кстати. То есть ситуации типа соблюдения «Домостроя» здесь нет. Хочешь — замуж ступай, хочешь — твори себя сама. Тут можно даже мужским делом заниматься, но и отношению тогда не удивляйся — никто скидок делать не будет. В общем, кажется мне, что мир Руси построен очень даже справедливо.

Ну, в моём случае вариантов уже нет. Во-первых, я царевна, а во-вторых, в плане замужества уже никому не интересна, потому что нашла свою истинную любовь. То есть я, выходит, пристроена. Хи-хикс. Серёжа, кстати, тоже хихикает, понимая, о чём я думаю. Получается у меня, что впереди ждёт только хорошее — школа, балы, а всё плохое уже закончилось. Ну, время покажет, конечно…

* * *

Когда мне удаётся взглядом приподнять стакан, я, конечно же, сразу теряю концентрацию, что не мешает мне громко завизжать. Серёжа обнимает меня, прижимая к себе спиной и шепча на ушко, что у нас всё получится. И я ему очень-очень верю, потому что у меня получилось же! Мамочка, пришедшая на шум, останавливается в дверях, посмотреть на то, как я ликую. У меня же действительно получилось, поэтому это очень большая радость, просто запредельная. Кажется, ещё немного — и я смогу всё делать сама даже и без рук, но это, конечно же, не так.

Ведовство и колдовство — это разные науки, оказывается. Если первое касается в основном заговоров разных да сил природы, то второе ближе к быту. Проклятье мы раскачиваем колдовством, использующим мои собственные силы, но и о ведовстве не забываем. По крайней мере, так мамочка говорит, и я ей верю.

Я пытаюсь повторить успех, что с ходу у меня не выходит, но расстраиваться не спешу, потому что меня Серёжа гладит. Он очень хорошо моё настроение чувствует, ну и желания тоже, поэтому и не позволяет плакать — сразу гладить начинает, а плакать, когда с тобой так бережно обращаются, совершенно невозможно.

— Давай поедим? — предлагает мне жених, взглянув на часы. — А потом спросим, чего навыясняли.

— Тебе тоже интересно, — улыбаюсь я. — Ладно, пойдём.

У него тренировки на укрепление рук, потому что оружие здесь в основном холодное, а чтобы крутить мечом, знаний недостаточно — нужна и сила в руках. Поэтому утро у нас начинается с зарядки — и у Серёжи, и у меня. Мой любимый делает пассивную зарядку моим рукам, а приседания и качание пресса, например, — это я сама. То, что руки не работают, — ещё не повод терять форму, ногами тоже много чего сделать можно.

Мама видит, что я поднимаюсь, и подходит ко мне, чтобы взять на руки. Я ходить и сама могу, но ездить у мамы на руках очень приятно, ведь это же мамочка. И она меня носит на руках, позволяя растворяться в её тепле, хотя я уже крупновата и тяжеловата. Но мамочка после всего произошедшего просто не хочет меня из рук выпускать, чтобы отогреть, ну и показать, что не винит меня. Я всё это понимаю разумом, ведь я же — офицер, но всё равно ребёнок, поэтому мне хочется быть у мамы на руках и ни о чём не думать.

— В трапезную? — спрашивает меня мамочка. — Пойдём, посмотрим, чем нас нынче повара порадуют.

— А допросили Варвару? — интересуюсь я, чувствуя мамины руки.

— Допросили, — поморщившись, кивает мамочка.

Она усаживает меня за стол в трапезной — это комната такая большая, где положено принимать пищу. То есть только в этой комнате и положено, в других нельзя, хотя исключения, конечно, бывают. Мне же просто нравится есть за одним столом со всеми, да и привычно — детский дом, училище, армия…

— Допросили, — повторяет мамочка, ожидая, пока слуги сервируют обед.

— Власть или деньги? — интересуется Серёжа, но я с ходу не понимаю, о чём он.

— Умный мне зять достался, — хмыкает мамочка. — Деньги, Серёжа. За казнокрадство у нас положена смертная казнь, но есть ещё люди, считающие, что достаточно просто иметь много золота, чтобы быть вне закона.

— Погодите, — тут доходит и до меня. — Вы хотите сказать, что всё это — убийство, проклятье — ради железок? Ради жёлтых кругляшков?

— «Нет такого преступления, на которое не пойдёт капитал ради трехсотпроцентной прибыли», — цитирует Маркса мой любимый. — Так что всё логично, но это повод пересмотреть систему охраны.

— Охраной занимаются, — кивает мамочка.

— Начальник охраны просто дурак или в доле был? — продолжает Сергей. — Всё-таки взломать систему охраны через ребёнка — ход довольно стандартный.

— В доле, — внимательно посмотрев на моего жениха, отвечает мама. — А какие ещё варианты есть?

— Через слуг, например, — пожимает плечами любимый. — Пропускной режим нужен, причём не только на колдовстве построенный. А ещё — кто-то, кровно заинтересованный в том, чтобы ничего не случилось. Давай поедим…

Серёжа привычно уже берёт мои руки в свои, начиная меня кормить. Как-то у него получается погасить мою грусть по поводу рук, мягко очень и без давления. И в туалете тоже… Мама хотела приставить слугу, но Серёжа не дал, и я тоже не дала — он всё делает моими руками, отчего мне кажется, что я сама, а его я не стесняюсь. Чего здесь стесняться-то? Мы вместе, навсегда.

Сначала я ещё думала, что ему неприятно, но жених мой меня разубедил. Причём как-то очень мягко он это сделал, уверив меня, что ему неприятно быть не может. Мне это странно на самом деле, хотя, ставя себя на его место, я понимаю — то же самое делала бы. Значит, он меня любит, сильно-сильно, как и я его. Это же хорошо? А проблема рук — она временная, я знаю это, да и привыкаю уже. Будь дело в детдоме, там — да, там это была бы катастрофа, а здесь что? Меня любят — и Серёжа, и мамочка, и папочка, обо мне заботятся, чего ныть?

Сегодня, после того как у меня получилось приподнять стакан, было у меня ощущение странное там, где руки должны быть. Во время еды я пытаюсь представить ток горячей жидкости в руках, как мама объясняла — текущая вперёд и назад жидкость, согревающая руки. Я их не чувствую, поэтому сосредоточению процесс еды не мешает.

— Сегодня пойдём гулять, — информирует меня жених. — Кстати, как здесь со временами года дело обстоит? Мама?

— А это зависит от того, где вы находитесь, — улыбается мамочка. — Кому-то хочется снега, кому-то — тепла. Мир-то у нас колдовской, потому смены времён года нет. Но туда, где лежит снег, отправиться можно.

— Пока не нужно, — качает головой Сергей. — Трудно это всё для восприятия на самом деле. А деревья, хлеб, овощи? Им же нужна смена времён года.

— На самом деле нет, — улыбаюсь я. — Вспомни парниковые овощи, тут, насколько я понимаю, принцип тот же. А куда мы гулять пойдём?

— Ну, сегодня вокруг дворца погуляем, — задумчиво произносит мой жених. — Далеко отходить не будем, ибо поспешать надо медленно.

— Хорошо, — киваю я, а мамочка смотрит с улыбкой на нас обоих. — Как скажешь. Мамочка… — зову я.

— Мне нужно будет заново учиться ходить и танцевать, — извещаю её я. — А то это всё у меня только во сне было, но приоритет-то у нас военный… Только можно, чтобы ты?

— Можно, маленькая, — кивает мамочка, отлично поняв, что я хочу сказать. — Хватит тебе боли.