Дороги я не вижу, потому что сижу внутри ступы на скамеечке в обнимку с Серёжей. То есть для меня весь путь складывается из свиста ветра, идущего откуда-то сверху. Но это и неважно, потому что очень комфортно мне в руках любимого, и ничего другого просто не хочется.

— О! Яга! — доносится откуда-то сверху знакомый голос правой головы Змея Горыныча. — Бесчинствовать летишь?

— Где-то так, да, — соглашается с ним бабушка. — Хочу посмотреть, кто у нас царей нынче заколдовывает и их детей убивает.

— Это не я! — сразу же открещивается голос. — И не Кощей, он, по-моему, опять с Добрыней подрался.

— Не с Добрыней, — хихикает Яга.

Вот такие разговоры с разными мимо пролетающими и доносятся до нас время от времени, а потом ступа входит в пике, судя по моим ощущениям. Я вцепляюсь сильнее в Серёжу, он успокаивающе гладит меня по голове, а затем наш транспорт тихо бумкает о землю. Сверху спускается Яга, снимая пилотские очки — навскидку начала двадцатого века, я такие в фильмах видела.

— Ну что, касатики, — хмыкает яркая представительница мифологии. — Пойдём посмотрим, что у нас произошло, пока бабушка от дел отдыхала.

— Пойдёмте, — соглашается Серёжа, помогая мне подняться.

— Сейчас мы во всём разберёмся, — громко сообщает Яга. — Так, а стража где?

— Не было, — качаю я головой.

— Очень интересно, — заявляет старушка и, молодея на глазах, идёт вперёд.

Я бы никогда в такое не поверила, если бы не видела сама — Яга просто с каждым шагом молодеет, превращаясь в женщину лет сорока, то есть довольно-таки молодую. Мы шагаем по коридору — впереди Яга, за ней мы с Серёжей. Навстречу нам выбегает давешняя девочка, следом слышится злобный крик, обещающий ей кары небесные, ну и что ещё в таких случаях обычно обещают.

— Стоп, — спокойно произносит Яга, и девочка замирает посреди шага, как будто её заморозили. — Это ещё что такое?

— Её бьют сильно, — сообщаю я.

— Бьют… — задумчиво произносит легендарная, затем смотрит вдоль коридора, где стоит замершая… та женщина. — Интересно как. А царица где?

— Вот, — показываю я пальцем.

— Нет, — качает головой Яга, хлопая в ладоши.

Девочка становится двумерной, как нарисованной, после чего исчезает, а образ мамы стекает с незнакомой женщины, заставив меня вскрикнуть. Сергей уже привычно прижимает меня к себе, погладив по голове. Мне очень интересно, что это значит, но я молчу, чтобы не мешать представительнице мифологии, выглядящей уже далеко не самой доброй.

— Варвара, — констатирует между тем Яга. — Что ты здесь делаешь, и где царь с царицей?

— Яга… Это не я! Не я! — визжит названная Варварой. — Меня заставили! Камень!

— Камень… — задумчиво произносит нестарая бабушка, хлопнув в ладоши ещё раз. Варвара исчезает. — В темнице посидит, — объясняет она нам. — Потом расспросим.

— Кто это? — тихо спрашиваю я.

— Подмена это, царевна, — сообщает мне Яга, двинувшись дальше по коридору. — Подмена и попытка что-то скрыть… А то и царство, значит, под себя подмять.

Я не очень понимаю, о чём она говорит, даже, скорее, совсем не понимаю, поэтому просто следую за ней, пытаясь сообразить, что вообще вокруг происходит. Я осознаю, что всё не настолько просто, как мне казалось, и как бы это не означало, что нас ждёт продолжение приключений. Но я доверяю Яге, да и не зависит от меня совершенно ничего, поэтому следую за женщиной.

— Тебя подменили девчушкой этой, Несмеяной, — объясняет Яга, не останавливаясь. — На деле её не существовало, она лишь концентрация детских страданий, что подпитывала иллюзию. Как Варвара в царской личине оказалась, мы потом узнаем ещё, а вот где твои родные…

Хочу плакать. У меня скоро истерика будет такими темпами, потому что сил уже никаких нет. Не понимаю я происходящего, отчего мне горше во много раз.

— Ага! — удовлетворённо произносит Яга, входя в какую-то комнату.

На большой кровати лежат двое — мужчина и женщина. Я вглядываюсь в их лица, совершенно не узнавая обоих, но Ягу это, видимо, не беспокоит. Она трижды бьёт в ладоши, в комнате вдруг поднимается ветер, закручивая невесть откуда взявшиеся листы бумаги, а двое лежащих преображаются.

— Мама! Мамочка! — кричу я, бросаясь к спящей женщине и обнимая её. — Мама! Проснись, мамочка!

— Не всё так просто, царевна, — качает головой легендарная наша. — Тут другой подход нужен.

— Мамочка… — заливаю я слезами никак на это не реагирующую царицу.

Я будто действительно становлюсь десятилетней не только внешне, но и внутренне, растеряв весь свой опыт и знания. Обнимаю мамочку, желаю растормошить и плачу навзрыд. Никто и не пытается меня от неё оторвать или что-то сделать, в комнате будто бы и нет больше никого — только она и я. И я всем сердцем, всей душой своей зову её, зову изо всех сил. Перед моими глазами уже темно, руки немеют, но я вкладываю всю свою душу в этот зов, а затем, кажется, теряю сознание.

— Мила! Очнись, родная! — просит меня Серёжин голос.

Я открываю глаза, ещё не понимая, что происходит вокруг. На кровати всё так же лежат двое, я лежу в Серёжиных руках, но не могу и пошевелиться — слабость сильная у меня. Я понимаю, что мамочка в каком-то варианте летаргии, но просто не знаю, что нужно делать. Я не хочу её терять! Не хочу! Ни за что! Ну помогите же хоть кто-нибудь!

— По правилам, — произносит Яга, — нужно вам идти за яблочками чудесными, чтобы разбудить родных.

— Приключения продолжаются, — тяжело вздыхает Серёжа. — Выдержит ли Мила?

— Ну, так то по правилам, — говорит легендарная наша. — Но есть и другой путь, здоровье на здоровье обменять.

— Это как? — не понимает мой жених.

— Милалика пожертвует частью своего здоровья, — объясняет Яга. — Ну, скажем, ходить не сможет или руки отнимутся, а царица взамен проснётся. И если любовь её сильна, а твоё терпение велико, то вернётся способность ходить к девочке твоей.

— Я её никогда не брошу, — произносит Серёжа. — А мать не оттолкнёт, если она настоящая мать. Я верю в это, так что…

— Что, любимый? — спрашиваю я его, потому что ничего не понимаю.

— Яга предлагает паралич твоих нижних или верхних конечностей в обмен на маму, — объясняет мне мой самый любимый.

Я задумываюсь. В сказках, по-моему, такого не было, но я понимаю, что именно происходит, ведь Яга — нечисть. Она меня проверила, Серёжу тоже, и теперь хочет проверить мамочку, не оттолкнёт ли та… калеку. Папа — я и не знаю, а вот мамочка, я верю, будет любить меня такой, какой стану. Вижу, что Яга ждёт моего решения, и вздыхаю. Я ведь просто тяну время, потому что сразу же решилась.

И открываю рот, чтобы озвучить своё решение.

* * *

Рук своих я не чувствую, но мне это сейчас и неважно. Меня мамочка обнимает, она зацеловывает моё лицо, прижимает меня к себе изо всех сил. А руки… Руки выбрала Яга, сказав, что мне нужно научиться не всегда быть сильной, потому что я — девочка. Так себе обоснование, но я выбрала, и в тот самый момент, когда мои руки бессильно повисли, более не ощущаясь, на меня налетает мамочка.

— Милалика! Живая! Доченька родная, — она зацеловывает меня, а я чувствую подступающий страх — что будет, когда она узнает? — Вернулась, цветочек мой!

— Что произошло? — раздаётся почти забытый мною голос отца.

— Дочь твою замучили, — объясняет ему Яга. — А вас усыпили да подменили.

— Чем она пожертвовала? — голос батюшки суровеет, и мне вдруг становится очень страшно, да так, что пронизывает дрожь.

— Что с тобой, доченька? — пугается мамочка, принявшись меня ощупывать.

— Она отдала руки… за вас, — слышу я бесконечно родной Серёжин голос, а его руки обнимают меня за талию. — И теперь боится.

— Руки⁈ — поражённо замирает мамочка, а потом обнимает нас с Серёжей обоих, продолжая время от времени целовать меня. — Не бойся, доченька, мама тебя любит, любит любой.

— Доченька… — батюшка даже, кажется, от волнения говорить не может, но всё же берёт себя в руки, принявшись расспрашивать Ягу.

— Истинная любовь… — слышу я.

— Любимая! — зовёт мамочку папочка. — Детей не разделяй, они истинные!

— В таком возрасте? — поражённо спрашивает мамочка. — Так…

Я понимаю только одно: меня не бросят, не оттолкнут, а мамочка всё равно любит. Меня перекладывают на кровать, Серёжа негромко рассказывает о нашей эпопее, а я лежу головой у мамы на коленях, глотая слёзы. Я не прислушиваюсь к тому, что говорит жених, наслаждаясь маминой близостью и лаской. Батюшка интересуется у Яги, почему руки, а не ноги, но ответа я не слышу, потому что растворяюсь в мамином тепле. Чувствую её руки, и пусть я больше не смогу её обнять, но главное, что она есть.

Меня переодевают в четыре руки, а затем мамочка велит принести обед. Она меня от себя просто не отпускает, не даёт мне почувствовать, чего я лишилась.

— Алёна, сердце дочери посмотри, — просит её Яга. — Настрадалась она так, что без суженого своего даже дышать уже не может.

— Всё посмотрим, — произносит мамочка. — И сердечко посмотрим, и колдовать научим так, чтобы руки не нужны были, и вылечим нашу красавицу.

А мне вдруг кажется всё вокруг нереальным, каким-то невозможным, будто во сне. Я смотрю вокруг, ощущая себя совсем непонятно, а затем глаза будто сами собой закрываются, и я куда-то плыву, плыву, не понимая куда. Я, конечно, не осознаю, на что подписалась, понимая, что истерика ещё впереди, но это же ради мамочки! И я знаю: ради мамочки я готова абсолютно на всё. Вот только каково будет Серёже теперь? Хотя я ему верю, а он меня не бросит, потому что просто не умеет — ведь это мой Серёжа.

Я открываю глаза, оказавшись в объятиях того, о ком только что думала. Он задумчиво смотрит куда-то прямо перед собой, время от времени поглаживая меня. Какой он у меня красивый, просто не описать какой! Стоит мне открыть глаза, и сразу у рта появляется кружка-поильник, а Серёжа начинает мне рассказывать.

— Мама твоя отошла ненадолго, но скоро вернётся, — говорит мне любимый. — Школа у нас с тобой пока отложилась, потому что царица сама учить нас будет. И плакать не нужно. Мы справимся.

— Я тебя люблю, — отпив воды из кружки, реагирую я.

— Руки у тебя отнялись не навсегда, — продолжает Серёжа. — Может, на год, может, меньше. Это зависит от нас и от тебя.

— А от меня как? — удивляюсь я.

— Не будешь опускать руки, а начнёшь хорошо заниматься, — объясняет мне жених. — Сможешь колдовать без них, раскачивая проклятье.

Вот о проклятье мне становится интересно, что Серёжа очень хорошо понимает, поэтому принимается мне объяснять, что именно было с мамочкой и папой. Силой моего страдания их запечатали в телах, и получилось это сильное проклятье. Я же взяла его на себя, оно легло на мои руки волею Яги. Но теперь нужно с руками делать то же самое, что пришлось бы делать с родителями — раскачивать проклятье, чтобы оно осыпалось, а для этого нужно много учиться. Ну а так как мы с Серёжей едины — то учиться обоим.

— Серёж, — обращаюсь я к нему, — мне бы в туалет.

— Ну пошли, — спокойно отвечает он.

И тут я понимаю, что имела в виду Яга — мне же надо спустить бельё, поднять подол, а потом всё это обратно нацепить. Рук у меня нет, значит, делать это будет Серёжа… Ой. Одно дело — покормить, а другое — вот так. Но тут или я ему доверяю, или нет. А я доверяю, поэтому плетусь в сторону уборной.

Ну, он-то, конечно, и не такое видел, девичьей пис… первичным половым органом его не напугаешь, но мне-то смутительно! Зато, с другой стороны, если батюшка отлупить вознамерится, я и сопротивляться не смогу. Хотя, если захочет, то пусть лупит, раз ему такое нравится…

Уже сидя на унитазе, прокручиваю в голове только что произошедшее, поражаясь тому, как Серёжа сумел меня заболтать настолько, что я и смутиться не успела, просто хлоп — и на унитазе. Интересно, это у него опыт или он просто всё умеет, как истинный рыцарь? Встав, я добиваюсь только падения подола, на что Серёжа… Он поворачивает меня, а потом берётся своими руками за мои, ничего не чувствующие, и ими натягивает трусы на каноническое место. Я просто замираю от этой процедуры и нахожусь в ступоре всё то время, пока Серёжа моет мои руки, держа их в своих, вытирает, а затем ведёт меня за собой.

Я не чувствую того, что он делает, только вижу, но мне от этого так тепло и думать о плохом не хочется. Любимый говорит мне, что теперь он будет моими руками, и моя уже подступившая истерика неожиданно исчезает. Действительно, чего истерить? У меня есть Серёжа, который меня не оставит, есть мамочка, папочка, ну а то, что я не могу чего-то делать, так любимый же всё объяснил — надо просто расшатать проклятье. Вот когда он это объясняет, мне становится вполне спокойно. Так мы и выходим в трапезную, кажется.

Серёжа сажает меня себе на колени, берёт мои руки в свои и под удивлённым взглядом папы принимается кормить, хотя кажется, по крайней мере мне, что я ем сама. Сидящая рядом мамочка только улыбается, не забывая поглаживать то Серёжу, то меня по голове. Я тоже улыбаюсь, и истерить мне совсем не хочется.