— Ну, картина вполне классическая, — замечает Серёжа, когда мы выходим на лесную полянку.

Действительно, посреди полянки стоит вполне такая традиционная изба на двух толстых сваях, оканчивающихся птичьими лапами угрожающих размеров. То есть, если исходить из известных русских народных сказок, внутри этого строения обитает Баба Яга, к которой нам, собственно, и надо. Страшно становится немного, ну и устала я, конечно, особенно последняя иллюзия напугала до мокрых штанов, хоть я и в платье.

— И что дальше делать? — интересуется у меня Серёжа.

— По идее, надо попросить избу повернуться, — задумчиво произношу я. — Только не так, как одна известная группа.

— Ну да, ну да, — кивает жених. — Я старый солдат и не знаю слов любви, кроме команды «Ложись!»[1], поэтому просить будешь ты.

— Избушка-избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом, — вспомнив сказки, прошу я строение. Процитировавший старый фильм Серёжа с интересом наблюдает.

Изба начинает медленно, со скрипом, поворачиваться. Скрип у неё деревянный, только я никак не могу избавиться от ощущения, что старый танк башней крутит, — слышала я разок, как это бывает. Но степенно, не торопясь, строение поворачивается к нам своей лицевой стороной, заставляя меня судорожно уцепиться за руку любимого. Отчего-то становится страшно.

Несмотря на то что я знаю — последнее испытание было иллюзией, неправдой, мне очень нужно, просто необходимо постоянно касаться Серёжи. Как будто что-то выбило из меня уверенность, и теперь мне нужно каждую минуту, каждое мгновение убеждаться, что он здесь, со мной. Странно, но мой любимый это понимает, позволяя спрятаться в своих объятиях. Он теперь обо мне всё-всё знает, и я о нём тоже. Долгий у нас был разговор, полностью мы друг перед другом открылись.

— Дети, — констатирует появившаяся на пороге избы вполне миловидная старушка. — Дети нашли путь к бабушке. Уже интересно, а вот то, что дети обручены — вдвойне. Ну, прошу в дом.

— Здрасьте, — придушенно здороваюсь я, желая спрятаться в Серёжиной куртке, а тот просто вздыхает и берёт меня на руки.

— Вот, значит, как… — задумчиво произносит Яга, видя, что Серёжа прикидывает, как бы подняться со мной на руках.

Она делает приглашающий жест рукой. Какая-то сила при этом поднимает нас обоих, занося на тёплых мягких лапах в дом, и опускает прямо на лавку у стола, укрытого цветастой скатертью. Старушка как-то мгновенно обнаруживается за столом, на котором сами по себе возникают самовар и тарелки с бубликами, сушками, пряниками, печеньем разной формы. Появляются и чашки, полные чёрного ароматного чая.

— Ну, давайте почаёвничаем, — предлагает нам Яга. — А там и расскажете, с чем пришли.

— Мила, присядешь? — интересуется у меня Серёжа, на что я осторожно киваю.

— Только можно, чтобы ты рядом? — тихо спрашиваю.

— Можно, маленькая, — кивает он, осторожно усаживая меня.

— Видать, непростые испытания вам выдались, — качает головой Яга. — Кушайте, кушайте.

Я отпиваю необыкновенно вкусный чай, отчего-то всхлипнув, на что любимый сразу же прижимает меня к себе. Вот мы и дошли, а что делать дальше, я не знаю. Не было в книге ничего об этом, да и во сне тоже. Наверное, надо всё рассказать, а там Яга решит, помогать ли нам.

Пока я наслаждаюсь чаем, она достаёт блюдце, берёт яблоко и, странным жестом закрутив его, кладёт на ободок. Яблоко начинает наворачивать круги по блюдцу, Яга же смотрит внутрь и то хмурится, то улыбается. Добрая у неё улыбка, хорошая, по-моему. Детскость моя оценивает бабушку по триггеру — будет бить или не будет, что ещё раз показывает — тяжело мне испытание последнее далось, хоть боль и унялась очень быстро, да и ожидаемых следов на мне нет, я специально осмотрелась.

— Так, Кощею, вижу, не повезло, — хихикает старушка. — То Добрыня всё неправильно поймёт, то воин в теле ребёнка, что неудивительно. Горыныча вы накормили, причём замечу — не собой, печка и яблонька вас очень хорошо характеризуют. Значит, получается, помочь надо, раз даже испытание страхом выдержали. Рассказывайте.

— Меня Милаликой зовут, — начинаю я, но продолжить не успеваю.

— Погодь-ка, — произносит Яга. — Милалика? Царевна?

Она машет на меня руками, явственно удивляясь всё сильнее и сильнее, потом только хмыкает, покачав головой и пробормотав что-то о затейниках. Взяв маленькую метёлку, старушка макает её во что-то и стряхивает в мою сторону, заставляя замереть, потому что вокруг меня вдруг оказывается много ярких звёздочек.

— Царевна Милалика, принесённая в жертву, выполнившая условие и вернувшаяся, — задумчиво произносит Яга. — Что за условие, я спрашивать не буду, но факт остаётся фактом. И что случилось у царевны Милалики, отчего ей во дворце не сидится?

Я опять плакать сейчас буду. Потому что память подкидывает страшную женщину, за волосы утаскивающую девочку, что смотрела с таким ужасом. Это настолько невозможно выдержать, что я даже и сказать ничего не могу. Это не мама! Не мама!

— Или её маму заколдовали, или ещё что, — отвечает Серёжа, прижимая меня к себе. — Царица нынче известна тем, что бьёт девочек определённого возраста до полусмерти. Ну и напугала мою милую.

— А царь-то что? — интересуется Яга, причём, судя по интонациям, ей действительно интересно.

— Не видели мы царя, — вздыхает мой любимый. — Может, и нет его вовсе.

— Как интересно-то… — тянет старушка. — Ну, вот что, вы сейчас поснедаете, а потом и спать уложитесь. Я же что-то узнать постараюсь, а там и решим.

— Как скажете, — я чувствую кивок жениха моего.

— Только учтите, — произносит Яга, — сны могут быть разными, нельзя забывать, что это всего лишь сон, договорились?

— Опять сны… — вздыхает Серёжа. — Договорились.

— Я без тебя бы умерла, — констатирую я факт, а милый меня просто гладит.

Я и половины не прошла бы, не будь со мной рядом Серёжи, я очень хорошо это понимаю. Поэтому просто прижимаюсь к нему, прикрыв глаза. Почему же картина моего детства меня так вышибла из строя? Почему? Я не могу этого понять — ведь осознавала же, что это всё иллюзия, отчего тогда мне так страшно даже на миг остаться без Серёжи?

— Испытаний слишком много у моей маленькой, — негромко объясняет мне жених. — А мы всё равно дети, и такие испытания нам хорошо не делают, понимаешь?

* * *

Передо мной двое, а я должна сделать выбор. Такова цена за помощь Яги. Один из них меня забудет навсегда и никогда не вспомнит. Никогда не узнает, не погладит, не скажет, какая я любимая, поэтому я не отрываясь смотрю на маму. В этот час я навсегда прощаюсь с мамой, потому что для меня выбор очевиден.

Делая шаг к Серёже, я пытаюсь запомнить маму, её глаза, её руки и улыбку… Пусть она никогда меня не вспомнит, но я буду помнить. Я буду всегда помнить, хоть и видела её только во сне. Жаль, что всё так заканчивается, но взамен она будет счастлива, у неё будет другая доченька, которую будут любить. И поэтому я плачу. Даже не заметив, как вновь оказываюсь на печи рядом с Серёжей, я плачу навзрыд. Плачу, не в силах сдержать и перенести свой выбор, потому что отныне у меня есть только Серёжа — и больше никого.

— Жестокие шутки, Яга, — глухо говорит мой Серёжа, без которого я уже не смогу. Ничего не смогу — ни жить, ни даже дышать.

— Не от меня это зависит, отрок, — сообщает ему голос Яги. — Напои невесту отваром да расспроси.

— Что случилось, маленькая, расскажи, — просит меня мой единственный, осторожно вливая мне в рот что-то терпко-горькое.

— Це-цена, — шепчу я ему. — Чтобы Яга по-помогла, на-надо вы-выбрать…

Я почти не могу разговаривать, кажется, лежанка печи, на которой я лежу, дрожит вместе со мной, а я рассказываю — о голосе, о выборе и о решении своём. Я рассказываю, а Серёжа меня гладит, пытаясь взять хоть немного моей боли на себя. Яга же как-то очень сокрушённо вздыхает и мгновенно оказывается подле меня.

— Девонька, — ласково произносит она. — Никто не может заставить тебя делать такой выбор. Вы связаны уже, потому нельзя вас разлучить, а отбирать маму… Не настолько мы звери, малышка.

— Мама меня не забудет? — я будто становлюсь какой-то совсем маленькой. — И Серёжа?

— Никто тебя не забудет, — вздыхает старушка, потянувшись меня погладить.

И от этой ласки я плачу пуще прежнего. Мне кажется, в последнее время я стала какой-то плаксой, потому что реагирую слезами на что угодно, а Серёжа просто объясняет мне, что я совсем не плакса — это тело у меня детское, и психика просто не справляется с таким количеством стрессов, что меня накрывали за последнее время. Я и сама это понимаю, но просто хочу стать маленькой-маленькой и спрятаться, чтобы не нашли.

— Как успокоится, встанете, позавтракаете, — произносит Яга. — И полетим смотреть на царицу, да и на всё житье-бытье.

— Она нас не видела, — говорит Серёжа, продолжая меня гладить. — Просто насквозь смотрела и злющая была…

— Ничего, меня увидит, — неприятно ухмыляется старушка. — И меня увидит, и вас увидит, да и посмотрим, кому что в голову взбрело.

Я, кажется, засыпаю, потому что оказываюсь во сне, где мамочка добрая. Она внимательно смотрит на меня, будто высматривая что-то в моих глазах. Просто смотрит, и столько в её взгляде ласки, что я не могу удержаться — опять плачу, как-то мгновенно оказавшись в объятиях мамочки.

— Что бы ни случилось, Милалика, — произносит мамин голос, — всегда помни, что мама тебя любит.

Как будто именно эта фраза выключает сон, возвращая меня обратно. Я обнаруживаю себя сидящей за столом, облокотившись на Серёжу. Передо мной, по-моему, гречка с молоком и вареньем, то есть вполне хороший и полезный завтрак. И вот тут я, взявшись рукой за ложку, чувствую сильное головокружение.

— Яга! — слышу я как через вату голос любимого.

— Эдак у Милалики и сердечко заболеет, — отвечает ему голос Яги. — Покорми-ка её, мне она не доверится, а сама сейчас просто не сможет.

— Всю жизнь мечтал любимую кормить, — хмыкает Серёжа, и в то же мгновение в мои губы тыкается ложка.

Он что, действительно меня кормит? Я послушно открываю рот, а сама пытаюсь собраться с мыслями, абстрагируясь от происходящего. Ну же! Я ведь почти доктор! И стоит мне об этом вспомнить, как я понимаю, что именно происходит. Ответ настолько прост, что я едва не давлюсь восхитительной кашей, в последний момент успев её сглотнуть.

Мне десять лет. Я, конечно, и офицер, и военная, и контрразведчица, и много чего сверх того, но мне десять лет. У меня тело и мозг ребёнка, а этот самый ребёнок под спудом жить не может. Если держать организм постоянно в стрессе, то мы получим «синдром воспитанника», никогда не заканчивавшийся ничем хорошим. Как это всё Серёжа выдерживает — совсем другой вопрос, но у меня так или башню собьёт, или сердце в тёплые края улетит. Мне нужно отдохнуть, согреться, успокоиться, вот и всё. Тогда перестанет трясти, и я хотя бы сама поесть смогу.

— Доедайте, дети, — вздыхает Яга. — Сейчас полетим в столицу, посмотрим, кто это там такой умный.

— Совсем нехорошо с Милаликой, — произносит Сергей. — Эдак нам госпиталь понадобится.

— Докормишь, отваром ещё напои, это даст нам время, — произносит легендарная наша бабуля. — А там, если всё хорошо случится, лекари и не понадобятся.

— Я уже почти, — негромко говорю я ему, открывая глаза. — Препубертат и обилие стрессов, вот меня и растопырило.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — кивает мой самый-самый. — Поэтому доедаем, отвар целебный пьём и топаем, то есть летим.

Хорошо, что у Яги есть свой транспорт, и весь наш путь, особенно первую его часть, повторять не придётся. Мне бы очень не хотелось участвовать в просмотренных в детстве фильмах вот в таком качестве, тем более что со здравым смыслом были некоторые нюансы. И девятикилограммовый автомат, не дающий отдачи, и пулемёт, не самый простой в обращении… Ну, в общем, кино есть кино, и ничего тут не поделаешь. По мозгам только хорошо дало, да так, что в результате только спрятаться и хочется. Но пока нельзя, поэтому я встряхиваюсь, отбираю у Серёжи ложку и быстро съедаю остатки завтрака, запив его терпким настоем.

— Вот и хорошо, — кивает Сережа, поднимаясь на ноги. — Пойдём, не будем бабушку заставлять ждать.

Куда делась Яга, я, кстати, так и не заметила, но киваю жениху, выходя на порог дома. Ну вот какой транспорт может быть у бабы Яги? Правильно, ступа. Именно эта ступа нас ждёт у самых ног избы, а вокруг неё ходит Яга. Соотношение размеров говорит мне, что ступа немного больше, чем мне представлялось по картинкам к русским народным сказкам, ибо бабушка значительно её ниже.

Впрочем, долго размышлять нам не следует — ждут же нас, поэтому я спокойно спускаюсь с высокого порожка, уже не пугаясь скачком изменившихся размеров транспорта. Ну что, в добрый путь?