Обычная дорога, пустая, правда, но вполне себе обычная, каких тысячи. Мы идём с Серёжей, потому что бежать смысла нет — некуда просто бежать. Светит яркое солнце, слева и справа качаются на ветру колосья, по-моему, ржи. Птички поют, и пока всё выглядит, как весёлая прогулка, никакой «проверки сути», о которой говорил продавец. Серёжа мой хмурится — ему не нравится тишина, а я иду вполне спокойно.

Вдруг откуда-то сзади появляется какой-то жужжащий звук. Я оборачиваюсь, но в первый момент даже не понимаю, что вижу, зато Сергей вглядывается, а потом, схватив меня за руку, буквально сдёргивает с дороги в поле — прямо в рожь. Я уже хочу возмутиться, но тут земля взлетает комьями вверх. Гремят взрывы, слышится тоскливый завывающий звук пикирующего самолета, знакомый мне по фильмам о войне, и я вдруг понимаю: моя одежда изменилась.

— Лежать! — кричит мне жених, целясь из невесть откуда взявшейся винтовки в пикирующий прямо на нас самолёт, под брюхом которого я вижу чёрную «каплю» бомбы.

Страшно становится так, что хоть в кустики беги, но нет здесь кустов. Я зажмуриваюсь, тут Серёжа стреляет, и почти сразу за этим гремит взрыв. На нас падает что-то горячее, но я не дёргаюсь — ведь любимый приказал лежать, и я лежу, но раскрыть глаза просто боюсь.

— Побежали, пока добавка не налетела, — почти спокойным голосом говорит Серёжа, заставляя меня открыть глаза.

— Что это, Серёжа? — интересуюсь я.

— Ну, мы же офицеры, — вздыхает он. — Вот войнушку нам и показали. Проверка нашей сути, а какова суть военного?

— То есть будет много бега и пальбы, — делаю я вывод.

С этим он соглашается. Мне интересно, конечно, почему именно та война, которую у нас знает каждый, но я молчу, потому что ответа всё равно не будет. Мы проходим буквально несколько шагов, и картинка сменяется — перед нами полуразбитые гаубицы, а по полю уже набегают фрицы и идут танки.

— Мила, ты к пулемёту, — приказывает Гром. — Я к орудиям!

— Есть, — сосредоточенно киваю я.

Пулемёт Дегтярева, двадцать восьмого года, с раструбом на конце, прошедший всю войну, лежит вполне нормально. Рядом с ним двое мёртвых бойцов, увешанных сумками с дисками. Игру напоминает на самом деле, причём, скорее всего, это именно иллюзия, взятая из нашей памяти, то есть из фильмов. Вот только убить здесь ещё как могут, поэтому я падаю прямо на труп, взвожу затвор и начинаю отсекать пехоту от танков, а Серёжа выводит гаубицу на прямую наводку. «Мышки» умеют всё!

Громкий выстрел прямо над ухом чуть сбивает прицел, но я тем не менее работаю, затем, схватив сумку с дисками, меняю позицию, уже понимая, что мы в фильме каком-то, потому что так на самом деле не бывает, не настолько фрицы были тупы, чтобы бежать на пулемёт, пусть он даже и один.

Вражеский танк просто взрывается, между мной и Серёжей падает снаряд, затем ещё один, становится реально страшно, но мне бояться некогда — серая нечисть всё не заканчивается. Снова взрывается танк, следом ещё один. И тут вдруг слева и справа появляются уже наши — краснозвёздные. Всё поле затягивает дымом, и вот мы уже с Серёжей сидим на обочине дороги, по обе стороны которой качаются колосья ржи.

— Хренасе! — резюмирует мой жених. — Ладно, пошли…

Но пойти мы никуда не успеваем. Из ржи выходит командир Красной Армии, судя по обозначениям — капитан, я одно время увлекалась. Он смотрит строго, но, увидев направленную на него винтовку, останавливается.

— Документы, — коротко требует Серёжа.

Тот лезет в нагрудный карман, доставая командирское удостоверение и протягивая его Сергею. Тут я знаю, что нужно делать, нас этому учили — подхожу чуть сбоку, забираю книжечку и делаю два шага назад. Чтоб я помнила, какие в это время были специальные отметки! Но… Картины берутся из нашей памяти, значит, должно быть что-то простое. Внимательно разглядываю документ и удовлетворённо киваю — действительно простое: скрепки из нержавейки, которые были только у немцев.

— Огонь, Серёжа, — командую я, и звучит выстрел.

Картина опять меняется — мы вдруг оказываемся в лесу. Я точно знаю: там впереди кто-то есть, но как идентифицироваться? Тут припоминаю, что во многих фильмах и книгах было, и шепчу на ухо Сергею. Тот улыбается, кивает и густо обкладывает лес по матушке. В ответ слышится аналогичная речь. Ну вот, можно сказать, идентифицировались.

— Вы откуда? — интересуюсь я.

— Первый Белорусский! — отвечают оттуда, и я вдруг понимаю: кольцо окружения замкнуто, фрицы окружены. От этой новости хочется петь и плясать. Картина вновь меняется — перед нами горы.

— В горы лезть надо? — интересуюсь я у Серёжи. — А нах… зачем?

— Судя по тому, что я вижу, — отвечает он мне, — по песне Высоцкого. Так что полезли, будем «Эдельвейс» с перевала сбрасывать.

Тут даже не понять, шутит он или нет, потому что в горы-то нам и надо. Дорога к Яге действительно непростая, она проверяет решимость и готовность дойти. По крайней мере, так нам объясняли. Да ещё у Яги возможны испытания, ну и кто знает, во что в результате всё выльется. Но сейчас я, закусив губу, лезу за Серёжей, а вместо страховки у нас — ремень, и страшно до дрожи.

Хорошо, что мы — единое целое, хорошо, что чувствуем друг друга, в противном случае давно бы уже повернули назад, а так — нет, так мы лезем и лезем. Пот разъедает глаза, форма уже насквозь мокрая, но я упрямо карабкаюсь вверх. Ну и что, что всё здесь взято из фильмов и ни разу не реально? Убить нас могут вполне по-настоящему, поэтому нам нужно убить их. Просто убить, и всё.

— Смотри, как расположились, — хмыкает Сергей. — Сейчас бы…

— Из рогатки можно попробовать достать, — вглядевшись, предлагаю я. — Помнишь «мобилизационный миномет»?

Старая история тридцатых годов — какой-то деятель предложил мины из рогатки класть. Это, конечно, было очень смешно, потому рассказывается как анекдот который десяток лет. Но тут из рогатки вряд ли, а вот пращой… надеюсь только, что Серёжа умеет. Жених кивает, но замирает, рассматривая у себя в руках уже не трехлинейку и не ППС, а вполне привычный калаш. Я замечаю, что его форма переменила цвет, оглядываю себя — похоже, мы сменили эпоху, оказавшись в совсем других горах.

Интересно, нас вообще по всем войнам из нашей памяти протащить собираются? Или не только по войнам? Серёжа, по-моему, только воевать умеет, а я?

* * *

— Готовьтесь к смерти! — орёт нечто, появившееся перед нами.

— Это что за уежище? — громко интересуюсь я, проверяя остаток патронов.

— Я — Кощей Бессмертный! — встав в позу, сообщает уежище.

— А что нам известно о Кощее Бессмертном? — деловито спрашивает Серёжа, вставляя гранату в подствольник.

— Ну-у-у-у… Смерть Кощеева в яйце… — что-то вспоминается мне из фольклора.

— Понял, — кивает жених, затем делает шаг, вбивая свой сапог именно в междуножие уежища, которому этот маневр не нравится.

Кощей ойкает и падает, выронив свой зазубренный меч и сворачиваясь в позу эмбриона. Тут я вспоминаю что-то о зайце в утке, которая в шоке, и уже хочу это рассказать жениху, когда уежище с хлопком исчезает. Видимо, это яйцо тоже содержит смерть, ну или с нами не хотят связываться.

— Интересно, — сообщает мне Серёжа. — Война закончилась, начались сказки, хотя в детстве я другие слышал.

— Серёженька, я вот о чём подумала, — начинаю я, глядя на то место, где только что злодей лежал. — Нам по десять лет. А чего это нас отдачей не носит, как лист по ветру?

— Потому что это всё иллюзия, — объясняет он мне. — Ненастоящее. Поэтому получивший по тестикулам Кощей исчез, а не взъярился, понимаешь?

— Ага… — киваю я. — Есть хочется и спать, а у нас тут русские народные сказки.

— Поесть? Да легко, — хмыкает жених. — Вон видишь, печь стоит? Можем пирожков напечь.

— Пирожки — это правильно, — радуюсь я, увидев заодно и вполне так подоспевшее тесто.

Ни о чём печь не спрашивая, занимаюсь готовкой. Потому что волшебная она или нет, я не в курсе, а кушать хочется. В процессе этого дела даже не замечаю, как сверху прилетает Змей Горыныч, чудом не получивший гранату в одно из рыл. Видимо, его этот факт и самого удивляет, поэтому он некоторое время молчит, позволяя мне поставить пироги в печь.

— Дети, — фальцетом произносит левая голова. — Вкусные?

— Несъедобные, — отвечает ему Серёжа.

— Раскрой глаза, — комментирует правая. — Это воины, ещё и истинные. Ну их на хрен, потом опять от богатырей огребём.

— Сейчас пироги подоспеют, все вместе и поедим, — вношу я своё предложение.

— Ты не боишься? — спрашивает меня средняя голова, опускаясь на шее пониже и с интересом разглядывая.

— Не-а, — качаю я головой. — Если что, тебя Серёжа нашинкует.

— Как есть царевна, — вздыхает правая. — Ничего не боится и верит в жениха.

Змей Горыныч задумывается, печка голосом сообщает, что пироги готовы, за что я её вежливо благодарю. При этом еды оказывается как-то очень много, поэтому хватает и Серёже, и мне, и Змею, несколько удивлённому тем, что его не боятся, не пугаются, не пытаются нашинковать, а угощают. Поев, мы отправляемся дальше. Серёжа при этом задумчив.

Я тоже задумываюсь, потому что напугать нас, заставить повернуть обратно такими способами просто невозможно. Война нам привычна, гражданской жизни мы не знаем, а сказки… Понятно, что со сказками. Кощею всандалить, Горыныча покормить, кто там ещё? Людоед? Мы с Серёжей таких видели, что людоед по сравнению с ними — лапочка. Разве что инопланетяне ещё, но о них я, например, только «Чужого» смотрела, а там надо просто стрелять. От войны ничем не отличается, так что разницы-то. Моральными вещами можно озадачить, по-моему…

— О, яблонька, — вижу я дерево, что-то о нём вспоминая. — Серёж, яблочко хочешь?

— Давай, — кивает он, останавливаясь. — А то ей вишь, как тяжело? И нам витамины.

Я тянусь к яблочку, чтобы сорвать его, а оно сразу же падает на землю, куда-то укатываясь. Причём полное ощущение создаётся, что само из рук вырвалось. Интересно…

— Иди за яблочком, — слышим мы женский добрый какой-то голос. — Приведёт оно вас к вашей цели…

— Пошли, любовь моя, за маячком, — хмыкает жених. — Не судьба нам яблочек поесть.

— Успеем ещё, — киваю я ему, понимая, что сказка продолжается.

В принципе-то, всё логично, мы же дети… Того, что мы военные души, никакая сказка рассчитать не может, так что иллюзии продолжаются, а тот факт, что мы спокойно идём, ещё ничего не значит. Серые волки нас не испугают, как и дикие коты, а вот что способно испугать ребёнка с таким прошлым, как у меня, например… Я знаю, что именно это может быть, ещё как знаю, но не думаю, что до такого дойдёт, всё-таки сказки у нас больше добрые.

Внезапно, без перехода, я оказываюсь на знакомой до последней выщерблинки спортивной скамье своего детства. Дёрнувшись, понимаю, что привязана и одежды на мне нет. Видимо, теперь иллюзия берёт картины из моего детства. Значит, сейчас будет больно, как было в детские годы. Не знаю, за что в этот раз, да и неважно, потому что я вся сжимаюсь. Вполне рефлекторное движение любого ребёнка, которого бьют.

— Зачем вы попёрлись в лес? — слышу я спокойный голос своей мучительницы. — Этот байстрюк сдох, но ты сейчас пожалеешь, что не сдохла вместе с ним!

Нет! Серёжа не может умереть! Нет! Это иллюзия, иллюзия, направленная на мой страх. И, будто подтверждая мои мысли, раздаётся тонкий свист, заканчивающийся болью. Дикой, я уже и забыла, получается, какая это дикая боль. Я теряю над собой контроль и кричу на радость мучительнице, но страшнее этой боли — отсутствие Серёжи. Страх его потерять рвёт душу сильнее, и я тянусь к любимому, тянусь изо всех сил, почти не обращая уже внимания на то, что со мной делают.

В какой момент всё исчезает, я и сама не понимаю, что падаю на тропинку, прямо к Серёжиным ногам. Задница горит огнём, но я вижу его, чувствую и реву. Живой! Живой мой Серёженька, живой!

— Что с тобой, маленькая? — слышу я такой родной голос, а самые заботливые на свете руки обнимают меня, но я рыдаю и остановиться не могу.

И мой Серёжа сидит в траве, прислонившись к дереву, держит меня в объятиях, покачивая и успокаивая, а я сквозь слёзы рассказываю ему. Я рассказываю о своём детстве, о том, как лупили, как я боялась этого. Я говорю о том, как испугалась, что с ним что-то случилось, а Серёжа меня гладит, гладит, и от его тепла мне становится спокойнее.

— Это все закончилось, такого никогда больше не будет, — говорит он мне. — Пока я жив — не будет.

И я верю ему, верю каждому его слову, ведь это же он. Я знаю, что такого больше не будет — мы вместе, а мой Серёжа убьёт любого мучителя. Потому что всё закончилось. Мы навсегда вместе, и это сейчас я понимаю всей душой, всем своим существом.