Правление императора Рокудзё

Прошло пять лет. Император Нидзё скончался в возрасте двадцати двух лет. Его тело предали погребению в соответствии всем канонам.

Сначала провели обряд омовения. После чего покойного облачили в новые одежды и положили в гроб. Туда же поместили специальную утварь, которую микадо использовал при жизни, не забыли и катасиро, специальные бумажные фигурки. Обычно они применялись при обрядах очищения.

Церемония сожжения была проведена ночью в горной местности Отаги. На колёса повозки, которая везла тело императора к месту кремации, слуги намотали полотно. По прибытии в Отаги гроб Нидзё водрузили на погребальный костёр. Четыре буддийских священника с разных сторон света приблизились к гробу. Каждый из них держал в руках пылающий факел. Погребальный костёр запылал с четырёх сторон одновременно.

Жёны, дети, наложницы и придворные наблюдали за тем, как огонь пожирает деревянный гроб императора, а тело микадо превращается в пепел, взлетающий к небесам.

После кремации похоронная процессия направилась к Камо, дабы пройти обряд очищения в реке. После омовения каждый из императорской семьи или придворных должен был соблюдать строгое воздержание в течение тридцати дней, не выходить из своих покоев и никого не принимать.

Родственники в течение сорока девяти дней молились о перерождении души умершего в Чистой земле. Именно по окончании этого срока душа человека подвержена реинкарнации.

На престол взошёл императорский сын-младенец Нобухито, получивший тронное имя Рокудзё[26]. На тот момент новоявленному императору исполнилось лишь восемь месяцев. Посему власть оказалась фактически в руках его деда Го-Сиракава.

Норико же восприняла весть о кончине брата достаточно спокойно: они никогда не были особо близки.

Со своей сестрой Акико сайин по-прежнему время от времени обменивалась посланиями. За прошедшие годы брака у Акико родилось двое здоровых сыновей, и она по-прежнему счастливо жила с супругом.

Тем временем в святилище Камо жизнь шла своим чередом. Сиримэ, с которым некогда столкнулись Юэ, Норико и Ёритомо со своей свитой, обосновался недалеко от столичного тракта, на поле ликорисов, и исправно пугал припозднившихся путников. Местные жители, знавшие об этом, начали обходить это место стороной.

Бывшая кицунэ поначалу намеревалась изгнать надоедливого демона. Но потом пожалела его. Юэ взяла с него обещание, что тот будет проказничать не чаще одного раза в неделю на закате солнца. Демон тяжело вздохнул, но дал-таки такое обещание. Ибо понимал, что бывшая кицунэ обладает незаурядными магическими силами. И в предместьях Камо воцарилось относительное спокойствие.

Норико за годы, проведённые в святилище, сильно привязалась к Юэ. И относилась к ней не как к компаньонке, а скорее как к старшей сестре и наперснице. Девушка думала, что со смертью Нидзё её обязанности сайин завершатся. Однако малолетний император и его регент Го-Сиракава не спешили призвать принцессу обратно в Хэйан.

Согласно традициям, после смены императора девушке следовало вернуться обратно в столицу. Но придворные предсказатели, посовещавшись с Го-Сиракава, решили, что лучше нынешней сайин и дальше оставаться в Камо. Ибо у малолетнего микадо нет подходящих кандидатур на эту роль.

Минуло ещё два года. Норико за прошедшие годы расцвела и превратилась в привлекательную девятнадцатилетнюю особу. Она прочла множество научных трактатов, ханьской и цзиньской литературы, слагала стихи, умела играть на музыкальных инструментах, искусно владела кистью. Девушка получила прекрасное образование[27] – из императорского Хэйана ей присылали хороших учителей.

Впрочем, последние годы она уже не тяготилась жизнью в Камо. Её мысли полностью занимал красавец Минамото Ёритомо. Семь лет назад он появился в святилище Камо. И вездесущая Юэ отправила вслед за ним своего духа сандалии, дабы тот разузнал подробнее о визитёре.

Оказалось, что загадочного незнакомца зовут Минамото Ёритомо, и после Смуты Хэйдзи, унёсшей жизни его отца и старших братьев, он в юном возрасте стал главой своего клана и проживает в поместье, которое принадлежало его отцу. А теперь фактически оно находилось под опекой императора.

Норико поначалу пыталась противостоять своей тяге к Ёритомо. Но тщетно. Вскоре Юэ устроила ей встречу с юным Минамото. Ёритомо и Норико долго общались в тот вечер, условившись увидеться вновь. Встречи продолжались на протяжении семи лет. Последние три года влюблённые, будучи вместе, любовались не только красотой окрестностей и звёздами.

Чувства Ёритомо и Норико были искренними и страстными. Их многое связывало. Она дочь наложницы, оторванная от семьи и по воле бывшего императора отправленная в Камо. Он потомок поверженного клана, потерявший практически всё – богатство, власть, влияние – и ныне пребывавший в ссылке.

На протяжении семи лет Норико и Ёритомо были друг для друга сначала преданными нежными друзьями и поддержкой, затем – страстными любовниками. Они прекрасно понимали: у них нет будущего. В любой момент Ёритомо могут по приказу Го-Сиракава снова отправить в отдалённую провинцию. Смогут ли тогда они увидеться вновь?..

Юэ всячески способствовала их связи. Она помогала Ёритомо незаметно покидать поместье, так что люди Тайра, охранявшие опального аристократа, и не подозревали об этом. О тайных отношениях юного Минамото и принцессы-жрицы не знал никто, кроме Юэ. А уж она-то умела хранить тайны.

Встречи были, увы, нечастыми. И Норико, подверженная меланхолии, писала своему возлюбленному:

Ёритомо отвечал:

Кокуцу, дух сандалии, служивший Юэ, был верным и незаметным почтальоном. Письма влюблённых всегда доставлялись по назначению.

Норико начала вести дневник, когда ей исполнилось шестнадцать и она страстно влюбилась в Минамото Ёритомо. Она писала в дневнике время от времени: он не был подвластен строгим правилам, и записи велись в хаотичном порядке. Она никогда его не перечитывала. Она просто поверяла бумаге свои мысли и чувства тогда, когда хотела. Или тогда, когда у неё была в этом душевная или эмоциональная потребность.

Отрывки из дневника принцессы Норико [30]

После новогодних празднеств я получила подарки от Ёритомо. Это не возбранялось.

Двое слуг внесли в мои скромные покои изящный резной сундук. В нём лежали несколько тонких нижних одеяний, голубое зимнее кимоно, шаровары-хакама из тёмно-синей ткани, две тёплые накидки, отороченные мехом. Все подарки были завёрнуты в дорогой кусок парчи.

Мне было приятно разбирать новые одежды. Я внимательно рассмотрела каждое из них, ощутила аромат дорогих благовоний. Мысль о том, что Ёритомо прикасался к содержимому сундука, привело моё тело в трепет.

К рукаву одной из одежд был прикреплён тонкий бумажный лист со стихами:

Я не могла оставить подарок Ёритомо без ответа. Я тотчас села за письменный столик, взяла лист рисовой бумаги и со всем тщанием написала строки:

В этих строках я выказала сомнение в любви Ёритомо. Но это было лишь светской формальностью. Ведь мой разум и душа уже принадлежали ему.

Прошло четыре года с тех пор, как юный Минамото посетил храм и я узнала его имя от услужливого расторопного духа сандалии. Он казался мне взрослым мужчиной, пережившим трагические события, повлёкшие за собой падение его клана, утрату влияния и богатства.

Первое время мы вели невинную переписку. Затем моя вездесущая Юэ помогла нам встретиться. Мы просто прогуливались вокруг храма и любовались закатом и здешними пейзажами. Мы говорили обо всём на свете. Именно тогда я поняла: мы родственные души, но Ёритомо никогда не нарушал приличий даже намёками. Думаю, что он считал меня просто прелестной юной жрицей, не созревшей для серьёзных отношений. Так продолжалось несколько лет. Он же по-прежнему сдержан. Единственное, что он может себе позволить – это отправлять мне любовные послания с помощью духа сандалии. И вот наконец я получила этот сундук с подарками. Это первый официальный подарок от Ёритомо.

Дух сандалии отнёс моё ответное письмо в поместье Минамото. Я с замиранием сердца ждала ответа. И наконец я его получила. Оно гласило:

Я поняла: моя страсть к Ёримото взаимна…

Всё белее вершины гор Хиэ и Авада. Они слегка озаряются солнечным светом ясным весенним утром. Я часто поднимаюсь на смотровую башню-ягура, что расположена подле храмовых ворот, и любуюсь ими. Тронутые пурпуром облака тонкими лентами стелются по небу. Мои мысли переносятся в Хэйан. Но я всё реже вспоминаю дворцовую жизнь. Правда, с сестрой по отцу Акико я веду постоянную переписку. Она делится со мной столичными сплетнями. Как много бы я отдала, чтобы оставить храм и отправиться в поместье Минамото. Но, увы… Я никогда не смогу этого сделать. Ведь Минамото – опальный клан, и Ёритомо находится под постоянным надзором Тайной службы. Лишь благодаря магии Юэ теперь мы может уединяться в моих покоях.

Недавно я пренебрегла всеми правилами и нормами приличия и отправила Ёритомо свою ленту с приглашением провести ночь со мной…

Он прислал мне ответ с духом сандалии. Эти строки были полны любви и страсти. И я поняла, что Ёритомо давно томим такими же чувствами, как и я…

Юэ проявила себя опытной наставницей и сделала всё, чтобы моя первая ночь с возлюбленным прошла без помех…

Я набросала беглым письмом строки:

Томимая ожиданием прихода возлюбленного, я покидаю свои покои и выхожу на открытый воздух. Стоит начало осени. Сияние полной луны завораживает, её фиолетовый свет придаёт храмовым строениям мистический вид…

Я вернулась в свои покои. Юэ надела на меня кимоно, пропитанное ароматом благовоний. Я жду своего возлюбленного, каждый лёгкий звук заставляет меня вздрагивать: неужели это он пришёл?..

И вот наконец настал тот долгожданный момент. Моя душа ликует, а тело жаждет любви…

В душную летнюю ночь не знаешь, где найти вожделенную прохладу. Даже веер обдувает тебя неприятно тёплым ветерком… Сколько ни обмахивайся, нет облегчения. Торопишься, задыхаясь от духоты, смочить руки холодной колодезной водой. Наконец Юэ не выдержала моих мучений и при помощи своих способностей вызвала дух прохлады.

Только я расслабилась, как вдруг дух сандалии принёс послание, написанное на ослепительно-алом листке бумаги, оно было привязано к небольшому букетику милых полевых цветов.

Я приняла послание от Ёритомо и прочитала его. И на меня нахлынули мысли:

«Неподдельна любовь того, кто в такую удушливую жару взял на себя труд написать такие прекрасные строки!»

Размышляю о том, что мне нравится…

Сердце радуется, когда пишу на белой и чистой бумаге тонкой кистью, что кажется, она и следов не оставит. Однако под кистью появляются строки…

Безлунный осенний мрак радует глаза, когда друг мимо друга носятся бесчисленные светлячки. Если один-два светляка тускло мерцают в темноте, всё равно это восхитительно. Даже во время дождя – необыкновенно красиво.

Осенью – сумерки.

Закатное солнце, бросая яркие лучи, близится к зубцам гор. Вороны спешат к своим гнёздам – какое грустное очарование! Но ещё грустнее на душе, когда по небу вереницей тянутся дикие гуси. Солнце зайдёт, и всё полно невыразимой печали: шум ветра, звон цикад…

Капли росы, сверкающие осенью, как многоцветные драгоценные камни на траве.

Люблю проснуться среди ночи или на заре и слушать, как ветер шумит в речных бамбуках, иной раз целую ночь напролёт.

Зимою свежий снег прекрасен, белый иней тоже, но чудесно и морозное утро без снега. Юэ приносит уголь и торопливо зажигает огонь в жаровне – так и чувствуешь зиму! К полудню холод отпускает, и огонь в круглой жаровне гаснет под слоем пепла…

Для тайных свиданий лето всего благоприятнее. Быстро пролетает короткая ночь. Любовники ещё ни на мгновение не успели забыться сном, а уже светает. Повсюду с вечера все сёдзи открыты настежь, можно поглядеть вдаль, дыша прохладой. На рассвете любовники ещё находят что сказать друг другу. Они беседуют между собой, но вдруг где-то рядом с громким карканьем взлетела ворона. Сердце замерло, так и кажется, что их увидели посторонние…

Проснулась на рассвете. Возлюбленный уже удалился. Я снова задремала на футоне, с головой накрывшись шёлковым покрывалом. Верхний шёлк покрывала уже, кажется, слегка потерял свой яркий фиолетовый цвет. На мне нижнее тонкое кимоно из шёлка цвета амбры и белые хакама. Их пояс ещё не завязан, его концы свисают из-под кимоно. Пряди моих разметавшихся в страстном соитии волос льются по полу, словно чёрные волны. С первого взгляда можно понять, какие они длинные. В предутреннем тумане Ёритомо покидает храм, возвращаясь в своё поместье после нашей любовной встречи. Я мысленно рисую его образ: на нём шаровары из переливчатого пурпурно-лилового шёлка, сверху наброшена «охотничья одежда», такая прозрачная, словно бы и нет её. Под лёгким светлым платьем сквозят алые нижние одежды. Блестящие шелка длинной одежды стали влажными от росы… Волосы на его висках растрёпаны, и он глубже надвинул на лоб свою шапку цвета воронова крыла. Затем он запрыгнул в седло своей лошади, выехал за ворота ещё безмолвного храма, бросил на него прощальный взор и направился домой. Едва забрезжил рассвет…

Вернувшись в поместье, он полон заботы, ведь надо написать мне письмо, как того требовал обычай: мужчина после любовного свидания по возвращении домой должен посвятить возлюбленной стихи и отправить к ней нарочного. Наш нарочный – это дух сандалии. Я же, получив послание, полное любовного восторга и жажды новой встречи, должна ответить на него.

В нашу прошлую встречу Ёритомо признался мне, как заглянул в окно некой дамы. Недалеко от владений Ёритомо стоит небольшой дом. Возвращаясь домой верхом на лошади, проезжая мимо, Ёритомо заметил, что верхняя створка решётчатого ситоми, выходящего прямо на дорогу, открыта.

Он, не в силах справиться с любопытством, прямо из седла чуть отодвинул край шторы и заглянул внутрь. Он увидел хозяйку дома. Она уже немолода, но ещё хороша собой. У изголовья женщины, лежащей на футоне, он заметил брошенный на полу широко раскрытый веер, его бумага отливала пурпуром, а на ней угадывались стихотворные строки, написанные крупными иероглифами. На полу возле занавеса были рассыпаны в беспорядке сложенные в несколько раз листки розовой бумаги. Вероятно, они тоже хранили любовные послания. Дама заметила присутствие чужого, она выглянула из-под наброшенной на голову одежды. Она была смущена, что молодой аристократ увидел её неприбранной на ночном ложе. Ведь её только что покинул любовник…

Ёритомо улыбнулся, ведь он тоже пол-стража[37] назад покинул меня на тёплом ложе, и его тело хранило ещё аромат моих благовоний…

Молодой аристократ с утончённой душой посетил свою возлюбленную…

Предрассветное небо было туманно. Настал миг разлуки. В проникновенных словах он заверил возлюбленную, что эта ночь будет вечно жить в его воспоминаниях, и наконец неохотно покинул её. А она не спускала с него глаз, пока он не скрылся в предрассветной дымке. Это было волнующе прекрасно! Но мужчина только сделал вид, что ушёл. Ему хотелось ещё раз сказать возлюбленной, что он не в силах расстаться с ней.

А она, устремив свой взор в предрассветный туман, тихим голосом повторяла написанные им стихи:

Ах, кто же этот прекрасный аристократ и его возлюбленная?..

Прекраснее всего весенний цвет красных оттенков: от бледно-розового до густо-алого. У сакуры крупные лепестки на тонких ветках тёмно-зелёные листья. Ветки цветущей глицинии низко падают лиловыми гроздьями чудесной красоты. В конце четвёртой луны или в начале пятой среди тёмной зелени померанца ослепительно белеют цветы. С чем сравнить их живую прелесть на другое утро после дождя? А в гуще цветов кое-где ещё видны золотые шары прошлогодних плодов. Как ярко они блистают! Не уступят цветам сакуры, обрызганным утренней росой.

Цветы грушевого дерева не в почёте у людей. Никто не привяжет к ветке цветущей груши и самого незначительного письмеца. Отчего-то цветком груши называют лицо, лишённое прелести. И правда, он непривлекателен на вид, окраска у него самая скромная. Но в царстве Хань слагают стихи о несравненной красоте цветка груши. Невольно задумаешься, ведь это не случайно. Вглядишься пристально, и в самом деле на концах его лепестков лежит розовый отсвет, такой лёгкий, что кажется, глаза тебя обманывают.

Повествуя о том, как встретились прославленная красавица Ян Гуй-фэй с посланцем императора, поэт уподобил её облитое слезами лицо «ветке груши в цвету, окроплённой дождём». Значит, не думал он, что цветок груши неказист, но считал его красоту совершенной.

Я заперта в храме Камо почти девять лет. Иногда я вспоминаю праздники при императорском дворе. Здесь, в храме, они проходят очень скромно, почти незаметно.

Думаю, что из всех сезонных праздников самый лучший – пятый день пятой луны. В воздухе плывут ароматы аира и полыни. Все кровли застланы аиром, начиная с высочайших чертогов и до скромных хижин простолюдинов. Изумительное зрелище! В какое другое время увидишь что-либо подобное? Небо в этот день обычно покрыто облаками. Помню, как в покои императрицы принесли из службы шитья одежд целебные шары – кусудама, украшенные кистями из разноцветных нитей. Шары эти подвесили по обеим сторонам ложа в опочивальне. Там, ещё с прошлогоднего праздника девятого дня девятой луны, висели хризантемы, завёрнутые в простой шёлк-сырец. Теперь их сняли и выбросили. Кусудама тоже, пожалуй, должны были бы оставаться несколько месяцев, до следующего праздника хризантем, но от них то и дело отрывают нити, чтобы перевязать какой-нибудь свёрток. Так растреплют, что ничего и не останется. В пятый день пятой луны ставят подносы с праздничными лакомствами. У молодых придворных дам причёски украшены аиром, к волосам прикреплён листок с надписью «День удаления». Они привязывают многоцветными шнурами красивые ветки и длинные корневища аира к своим нарядным накидкам. Необыкновенно? Да нет, пожалуй, но очень красиво. Неужели хоть один человек скажет, что цветы вишни ему примелькались, потому что они распускаются каждый год? Юные служанки, из тех, кто прогуливается пешком по улицам, прицепили к рукавам украшения и важничают, словно это невесть какое событие.

Проказливые мальчишки из придворной челяди подкрадутся и сорвут украшение. Крик, плач! Забавная картина!

Как это очаровательно, когда цветы ясенки завёрнуты в лиловую бумагу того же оттенка, а листья аира – в зелёную бумагу! Листья скатывают в тонкие трубки или перевязывают белую бумагу белыми корнями аира. А если в письмо вложены длинные корни аира, то это будит в душе чувство утончённо прекрасного.

Дамы взволнованно совещаются между собой, как лучше ответить, показывают друг другу сочинённые ими письма. Забавно глядеть на них. Если даме случилось послать ответное письмо дочери или супруге знатной особы, то она весь тот день находится в приятнейшем расположении духа.

А когда вечером в сумерках вдруг где-то послышится песня соловья, какое очарование!

На другой день после того, как бушевал осенний вихрь, повсюду на территории храма видны грустные картины. Повалены в беспорядке решётчатые и плетёные ограды. Упали большие деревья, поломаны и разбросаны ветки, но самая горестная неожиданность: они примяли под собой цветы.

Я невольно подумала: хорошо, что Ёритомо не смог навестить меня минувшей ночью. Сейчас, когда под тихим дуновением ветра один листок за другим влетает в отверстия оконной решётки, мне трудно поверить, что этот самый ветер так яростно бушевал вчера.

Помню, в детстве, ещё до получения сана сайин, наутро после бури я видела одну даму. Должно быть, ей всю ночь не давал покоя шум вихря, она долго томилась без сна на своём ложе и наконец, покинув спальные покои, появилась у самого выхода на веранду.

Дама казалась настоящей красавицей… На ней была нижняя одежда из густо-лилового шёлка, матового, словно подёрнутого дымкой, а сверху другая – из парчи жёлто-багрового цвета осенних листьев и ещё одна из тончайшей прозрачной ткани. Пряди её длинных волос, волнуемые ветром, слегка подымались и вновь падали на плечи. С глубокой грустью она смотрела на картину опустошения.

Тем временем на веранду к ней вышла девушка, по виду ещё не вполне взрослая, но уже и не ребёнок. Её выцветшее синее платье из тонкого шёлка во многих местах распустилось по швам и было влажно от дождя. Поверх него она накинула ночную одежду бледно-лилового цвета…

Блестящие, заботливо причёсанные волосы девушки были подрезаны на концах, словно ровные метёлки полевого мисканта, и падали до самых пят, закрывая подол… Лишь кое-где алыми пятнами сквозили шаровары.

Служанки, юные прислужницы собирали в саду растения, вырванные с корнем, и старались выпрямить и подвязать цветы, прибитые к земле. Было забавно смотреть из глубины покоев, как несколько придворных дам, млея от зависти, прильнули к бамбуковым шторам. Как видно, им не терпелось присоединиться к женщинам, хлопотавшим в саду.

Как бы я теперь с удовольствием помогла служанкам в саду!