Я проснулся с головой тяжёлой, как пушечное ядро. Ничего не хотелось — ни вставать, ни выходить, ни разговаривать с Корнеевым; даже Катьку видеть не хотелось. Я немного повалялся, мечтая, как было бы здорово снова заснуть и проснуться в Ленинграде в своей комнате, потом со вздохом встал и потащился на кухню. Там была только Катька, хозяйничала у печки, ворочала ухватом здоровый котёл.

— Ну ты и поспа… — начала она, оборвала себя на полуслове, спросила:

— Ты что, заболел?

Я покачал головой, сел за стол, она протянула мне кружку с чаем, пристроилась напротив, поинтересовалась:

— Это Володя тебя так отделал?

Я не ответил, уткнулся в кружку. Она сказала:

— Можешь не говорить, Володя мне сам рассказал, что вы из-за меня подрались. И напрасно. Я всё равно с тобой уезжать не собиралась.

— А с Корнеевым? — хрипло спросил я.

Она посмотрела на меня исподлобья, протянула руку и осторожно потрогала ранку у меня на лбу. Рука у неё была неожиданно мягкая, прохладная, я перехватил её, прижался лбом к холодной ладошке. Несколько минут мы просидели так, потом она выдернула руку и ушла к печке. Я допил свой чай, спросил её, где бабушка, она ойкнула, сказала:

— Совсем забыла тут с вами. Бабушка тебя с утра ждёт. Иди скорей.

Катерина Ивановна сидела на кровати, сложив на коленях большие сильные руки. В керосиновой лампе, стоявшей на тумбочке-чурбаке, фитиль был подкручен до конца, в комнате было светло, и я заметил, с каким странным, оценивающим, прикидывающим выражением она на меня смотрит. Я поздоровался, присел на корточки в углу, она продолжала молча меня разглядывать, потом спросила:

— Что будешь делать, если не отпустим тебя?

— Как это? — холодея, спросил я.

— Здесь оставим. С нами будешь жить.

Я молчал, не зная, что сказать. Она продолжала на меня смотреть.

— Почему не отпустите? — спросил я. — Чтобы не проболтался?

— И это тоже, — согласилась она. — И вообще, ты парень головастый, в большом мире жить умеешь, пригодишься нам.

— Вы шутите? — спросил я.

— Значит, не глянулась тебе наша жизнь? — поинтересовалась она. — А я думала — глянулась. И жизнь наша, и ещё кое-кто.

Я покраснел, она усмехнулась своей недоброй усмешкой-гримасой, сказала:

— Ладно, не бойсь. Это я так. Завтра Владимир тебя обратно поведёт. Вот письмо моё, отнесёшь. И это отнесёшь тоже, Лена просила.

Она протянула мне два самодельных, воском запечатанных конверта, один тоненький, с двумя крупными печатными буквами «К. И.», тщательно выведенными чёрным карандашом, другой — пухлый, топорщащийся, словно письмо с трудом в него влезло, с надписями «О. С. Ярмошевской» в верхнем левом углу и «От Е. Ф. Соколовой» — в правом нижнем. Я взял конверты, засунул за пазуху, спросил:

— А на словах? На словах что-нибудь передать?

Она не ответила, я терпеливо ждал, она долго смотрела, щурясь, на керосиновое пламя, неподвижным столбиком поднимающееся в зарешеченной колбе, потом сказала:

— Что ж на словах, всё в письме прописано. Иль боишься, что не донесёшь?

Я вздохнул, она прикрутила фитиль, теперь лампа горела еле-еле, и лица её мне не было видно.

— На словах не будет, — сказала она. — Так что письма береги. Понял?

— Понял.

— Тогда иди. И смотри, не дури мне.

Я вернулся в свою комнату, завернул оба конверта в бумагу, сложил в полиэтиленовый пакет, достал со дна рюкзака книгу, собираясь вложить в неё пакет, хлопнул себя по лбу и с книгой под мышкой побежал на кухню. Катьки там не оказалось, зато был Лев Яковлевич, последний человек, которого мне хотелось видеть этим утром. Сидел он ко мне спиной, и я сделал осторожный шаг назад, надеясь уйти незамеченным.

— Я понимаю ваше нежелание со мной общаться, — сказал он, не поворачиваясь. — Но, как будущий учёный, вы должны уметь анализировать нестандартные ситуации, необъяснимые в рамках существующих теорий, не так ли?

Я замер на месте, он развернулся, пригласил:

— Пойдёмте-ка пройдёмся. Я слышал, вы завтра нас покидаете, нам необходимо поговорить.

Отказаться было неловко, я покорно пошёл следом. Он провёл меня в дальнюю часть жилы, в которой я до тех пор не был, открыл большим ключом тяжёлую дверь в конце длинного, тёмного и узкого коридора, пропустил меня вперёд, включил и тут же выключил фонарь. За дверью начинался проход, ещё более узкий и низкий, — идти приходилось согнувшись, и плечи всё время задевали стены то с одной, то с другой стороны.

Шли мы с полчаса, дважды по пути нам попадались разветвления в проходах, оба раза старик свернул направо, потянув меня за руку. Проход становился всё уже и ниже, наконец, пришлось опуститься на четвереньки и поползти. Вскоре в проходе начало светлеть, воздух сделался не таким спёртым, а земля под ногами резко ушла вниз. Я потерял равновесие, покатился, как с горки, и вывалился из прохода в гулкую темноту, отозвавшуюся долгим эхом. Судя по эху, мы находились в очень высокой, просторной и пустой пещере. Прямо над нами, на высоте трёх, а то и четырёх этажей, в потолке было небольшое круглое отверстие, где-то с полметра в диаметре. Света оно почти не давало, но воздух был свежий, морозный. Старик включил фонарь, я ахнул: пещера была огромной, размером с университетский актовый зал, не меньше.

— Вот здесь, — сказал старик, — мы с вами в первый раз встретились.

— Лев Яковлевич, — начал я, но он перебил, потребовал:

— Дослушайте меня до конца, потом я буду слушать вас.

Я замолчал, он прошёл в самый центр пещеры, встал прямо под окошком, так что силуэт его выделялся в темноте даже без фонаря.

— Предположите на секунду, что я здоров, вменяем и действительно встречался с вами в сорок седьмом году. Какое может быть этому объяснение? Только одно, на мой взгляд: вы вернулись обратно во времени. Судя по банке с молоком, произошло это не раньше восемьдесят девятого года. Сейчас у нас на дворе восемьдесят третий, то есть вы ещё знать об этом не можете. Возможно, что механизм этот ещё не существует, может быть, даже какое-то принципиальное открытие, позволяющее такие путешествия, ещё не сделано. Предположим, что оно будет сделано в ближайшие несколько лет. И вы вернётесь сюда со всем необходимым для нашего выживания потому, что вы уже будете знать, что нам необходимо. Потому что я скажу вам сейчас, дам вам список. Вы следите за моей мыслью?

Завтра вы отсюда уйдёте, неделю спустя вернётесь в Ленинград. Пройдёт несколько лет, каким-то образом, пока нам неизвестным, вы получите такую счастливую возможность нам помочь. И вы ей воспользуетесь, вы непременно должны ей воспользоваться, поскольку это уже произошло, это уже случилось, вы не можете менять ход истории.

Я прошу вас только об одном — сделать то, что вы уже сделали, точно так, как вы уже сделали. Ничего не менять, привезти нам всё то же самое в том же количестве — я дам вам список. Ничего не добавлять, ничего не убирать. И помните, вы не должны со мной разговаривать. В вашем будущем, моём прошлом, вы не должны со мной разговаривать. Это всё, о чём я вас прошу. Вы можете сейчас отмахнуться от меня, можете забыть, но сохраните список, и когда вам подвернётся такая возможность, непременно воспользуйтесь ей. Это всё, о чём я прошу. До той поры вы можете спокойно считать меня сумасшедшим. Теперь я слушаю вас.

— А если не подвернётся? — спросил я.

— Значит, есть параллельные вселенные, — засмеялся он.

Эхо его смеха волной покатилось по пещере, он выждал, пока оно затихнет, и сказал:

— Я ведь знаю, почему Ольга не ушла с нами. Она была уверена, что пожар — не случайный. Я тоже был в этом уверен, но ушёл. Испугался остаться один, без друзей, без любимой женщины. Испугался возможных последствий. А она — нет.

Я молчал. Он включил фонарь, подошёл ко мне совсем близко, заглянул мне в лицо и усмехнулся:

— Жизнь иногда выкидывает забавные коленца. Если бы я не ушёл с ними, они бы не выжили. Но если бы Ольга ушла с нами тогда — мы бы не выжили тоже. Ведь в этом случае она не прислала бы вас.

Мы вернулись в жилу. Старик вручил мне два тетрадных листка, исписанных мелким чётким почерком, пояснил, что на всякий случай сделал две копии, попрощался и ушёл. Я сложил листки вместе с письмами, отряхнулся, достал из-за пазухи книгу и отправился искать Катьку. Нашёл я её всё в той же дровяной комнате, ощупью забрался на брёвна, сел рядом с ней.

— Завтра ты уходишь, — сказала она.

— Ухожу, — сказал я. Ужасно хотелось обнять её, позвать с собой, но я не решался, потому что Корнеев был прав, кто знает, как приживётся она в большом городе, и приживётся ли, и что делать с ней, если не приживётся.

— Что, не зовёшь меня больше? — спросила она.

— Ты всё равно не поедешь, — сказал я. — Бабушка не отпустит.

— Бабушки все боятся, — подтвердила она. — Дядя Лёва её как-то Сталиным обозвал, представляешь? Они потом целый месяц не разговаривали.

— Вот видишь.

— А если поеду? — после долгого молчания спросила она.

Я не ответил, она вздохнула и попросила:

— Поцелуй меня.

— Зачем?

— Меня ещё никто не целовал.

— Я завтра уезжаю.

— Всё равно.

Я нагнулся, нашёл в темноте её губы, прижался к ним на секунду своими.

— Не так, — сказала она. — По-настоящему.

Я рассердился, притянул её к себе, нажал губами. Она опомнилась первой, вывернулась из моих рук, но не ушла, я слышал в темноте её частое, прерывистое дыхание.

— У меня есть для тебя подарок, — сказал я. — Очень хорошая книжка. Моя любимая. Я с ней семь лет не расставался, а теперь она будет твоя.

— Я тоже не буду с ней расставаться, — прошептала Катька и заплакала.

Я стоял, не решаясь ни уйти, ни подойти к ней.

— Иди уж, — сквозь слёзы сказала она. — Уходи, всё.

Вечером мне устроили прощальный ужин, собрались все, но за столом было тихо, говорили мало. Елена Фёдоровна встала, пожелала мне счастливого пути, я тоже встал, сказал, что благодарен за тёплый приём, но сам почувствовал, как глупо и фальшиво это звучит, и сел. Катька молчала, уткнувшись в миску, время от времени очень тихо, едва различимо, всхлипывала. Катерина Ивановна тоже молчала, только косилась иногда то на меня, то на Корнеева, то на Катьку. Лев Яковлевич перебирал негромко гитарные струны, Васька сидел с надутым видом — он хотел, чтобы я прислал ему посылку с конфетами, но Еля не разрешила.

Я снова встал, сказал:

— Вы удивительные люди, все. Вы прожили удивительную жизнь в удивительном месте. Мы, наверное, больше никогда не увидимся, но я благодарен судьбе за то, что свела меня с вами, что я узнал вас и вашу историю. Если кто-нибудь из вас когда-нибудь окажется в большом мире, я буду рад помочь, чем только смогу. Спасибо вам.

Василий Иванович одобрительно крякнул, Корнеев хмурился, смотрел на меня исподлобья, Еля бросила на меня быстрый оценивающий взгляд и тут же отвернулась.

— Всё, — сказала Катерина Ивановна, вставая. — Посидели, поели, поговорили, пора и честь знать.

Большую часть обратной дороги мы с Корнеевым промолчали. Дорога заняла те же шесть дней, но мне показалось, что мы шли целую вечность. Ещё день я провёл в деревне, приходя в себя, отсыпаясь после перехода. Отец Корнеева натопил нам баню, мать перестирала все мои вещи, отмахнулась от моей благодарности, сказала недоумённо:

— Что ж ты, грязный, что ли, в Ленинград свой поедешь.

Утром, перед уходом, я вырвал из своего по-прежнему пустого дорожного дневника два листа, написал на каждом адрес и телефон, отдал оба листа Корнееву, сказал:

— Если кто в Ленинграде появится — я всегда буду рад. Один — тебе, один — им.

Он кивнул, сунул листки за икону, вышел вместе со мной на крыльцо, сжал мою руку в своей здоровой лапище, буркнул:

— Ты того, чемпион. Не серчай. Отпиши, как приедешь, баба Катя просила.

— Обязательно, — пообещал я.

Он ушёл в избу, я подтянул лямки рюкзака и зашагал в сторону автобусной остановки. Автобус ходил раз в день, и надо было торопиться, чтобы не пропустить.