Проснулся я от того, что кто-то пристально на меня смотрел. Я всегда чувствую на себе взгляд, даже во сне. К тому же смотрящий ещё и сопел и шмыгал носом. Я открыл глаза, и он метнулся к двери. Я догнал его в один прыжок, схватил за шкирку, усадил на чурбак и велел признаваться, кто он такой и что здесь делает. Мой незваный гость молчал и всё чаще шмыгал носом. Опасаясь, что он разревётся, я отпустил его, порылся в карманах, нашёл завалявшуюся карамельку и протянул ему.

— Конфета, — шёпотом констатировал он, разглядывая лежавшую на ладони карамельку, словно редкой красоты алмаз. — Я такую ещё не видел ни разу. Мне дядя Володя другие приносил, жёлтенькие.

— Ну, то ж дядя Володя, — объяснил я. — А это я. Только ты меня дядей не зови, какой я тебе дядя. Зови просто Андрей. А тебя как зовут?

— Васька. У тебя есть ещё конфета?

— Конфет нет, но, может быть, что-нибудь другое интересное найдётся. Сколько тебе лет, Василий?

— Девять уж было. А что найдётся?

— А что тебе интересно?

Он озадачился, посмотрел на меня, потом на низкий земляной потолок, словно ожидая прочесть там подсказку, потом снова на меня. Я чуть было не спросил его, в каком он классе и какой предмет любит больше всего, но вовремя спохватился.

— Ты читать умеешь, Василий? — поинтересовался я, и он обиделся.

— Уж небось умею. Я ещё в пять лет умел, меня тётя Лена научила. И читать, и считать. А дядя Лёва меня алгебре учит и геометрии.

— Алгебре и геометрии? — переспросил я.

— На будущий год ещё физику и химию начнём, — важно сказал он. — И по английскому я знаю, тётя Лена научила.

— Ну-ка, скажи что-нибудь.

— Each day I eat lunch. I eat a sandwich and an apple. I like apples and berries. I have green eyes[42], — сообщил он.

— Тётя Лена тебя одного так хорошо учит?

— Ещё Катьку. Но Катька последний год, а мне ещё семь лет учиться, — вздохнул он.

— А потом?

— Потом охотником стану, буду с папкой на охоту ходить.

— Ясно. А что ты сегодня не на занятиях?

— Так праздник же, — объяснил он. — День смерти Усатого.

— Ты знаешь, кто такой Усатый?

— Все знают, кто такой Усатый, — засмеялся он. — Самый плохой на свете человек, которого даже земля не принимает, поэтому из него мумию сделали и напоказ выставили. Я про мумии тоже знаю, тётя Лена рассказывала. Она, когда в Ленинграде жила, их охраняла.

— От кого?

— Не от кого, а где. В Эрмитаже.

— Ясно, — повторил я. — А что, Василий, все ещё спят?

— Не, никто не спит, у нас так поздно не спят. Только тебя баба Катя велела не трогать с дороги.

— И что они делают?

— Да кто что, — пожал он плечами. — Мамка с Анной обед готовят. Тонька с Катькой на велосипедах сидят. Папка с дедом и дядей Петей пошли силки ставить, дядя Лёва с Гришкой систему проверяют.

— Какую систему?

— Геотермальную, — тщательно выговорил он и гордо посмотрел на меня.

— Геотермальную, — повторил я, вдруг осознав, что зимой, в тайге, почти в Заполярье, сижу под землёй в одной рубашке, и мне не холодно. — А ты знаешь, что это такое?

— Не-а, — честно признался он. — Дядя Лёва мне объяснял, но я не очень понял. Я только понял, что из земли тепло вытягивает.

— Интересно вы тут живёте.

— Не очень, — вздохнул он. — Летом-то ничего, а зимой скучно. На улицу не пускают, чтоб не наследить, а дома что делать. Тевелизора нет у нас, радио только вечером можно слушать, а то батарейки кончатся. Да и слышно плохо, не разберёшь. Раньше Катька со мной играла, а теперь зазнаётся. Говорит, выросла. А ты умеешь из лука стрелять?

— Ну, вот что, Василий, — предложил я. — Я сейчас сбегаю умоюсь, и ты меня проводишь в столовую или как там у вас называется.

— На кухню. Мы там едим. И тебе еду оставили.

Я почистил зубы, причесался пятернёй и пошёл вслед за ним длинными узкими переходами. Васька то семенил задом наперёд, то скакал на одной ножке, то убегал и возвращался. Карамельку он по-прежнему держал в руке.

— Ты почему конфету не ешь? — спросил я.

— Да что на ходу есть, — рассудительно ответил он. — Слопаешь и не заметишь. Я лучше с чаем, так на дольше хватит.

В кухне, обитой не досками, а толстыми, потемневшими от времени брёвнами, окон не было. Две тусклые лампочки, подвешенные к потолку, давали достаточно света, чтобы не наталкиваться друг на друга и различать, где ложка, а где чашка, но не более. Возле большой печи, сложенной из камней и аккуратно промазанной глиной, было немного светлее. Там возились две женщины. Молодая, увидев меня, смущённо улыбнулась и отвернулась к печке. Та, что постарше, вытерла руку о фартук, протянула, сказала:

— Анна меня зовут, ты, поди, всех не упомнил вчера. Садись, чаю налью тебе.

Я сел за деревянный, до белизны выскобленный стол, принял от неё чашку непонятного, пахнущего травами напитка, кусок хлеба и ломтик поджаренной солонины.

— Катерина моя не сильно тебя донимала вчера? — спросила она. — Она как прицепится…

Я улыбнулся, она засмеялась:

— Дотошная она больно, всё ей надо до донышка вызнать.

Вторая женщина налила Ваське чаю, он уселся за стол, медленно, священнодействуя, развернул карамельку. Женщина стояла рядом, наблюдала за ним со сдержанной печальной улыбкой, маленькая, плотная, с длинными миндалевидными глазами, приплюснутым носом и бровями домиком. Еля, вспомнил я, её зовут Еля. Кажется, Катька упоминала вчера какую-то интересную историю, с ней связанную.

Вчерашний старик, тот, что играл на гитаре, вошёл в кухню с другой стороны, сел на скамью, попросил:

— Чайку бы, Аннушка.

Анна поставила перед ним чашку, он кивнул, с большой головы его, с львиной гривы седых волос, брызнули холодные капли.

— Всё работает, Лев Яковлевич? — спросила Анна.

— Работает. Собственно говоря, я Григорию больше не нужен, он прекрасно справляется без меня.

— Дядя Лёва, а мне Андрей конфету дал, — сообщил Васька.

— Конфету? — переспросил старик, развернувшись к нему. — Это замечательно, конфета. Где ж она?

— Съел.

— И как она называлась, твоя конфета?

Васька засопел, растерянно хлопая глазами.

— Ты что же, не знаешь, что съел? — сурово спросил старик.

Васька догадался, разгладил на столе фантик, прочитал с выражением:

— «Красный барбарис», — и тут же, на одном дыхании, выпалил: — Что такое барбарис, дядя Лёва?

— Барбарис — это ягоды, растут на кустах, — ответил старик, сдвинув брови, и замолчал надолго. Видно было, что он о чём-то усиленно размышляет. Я собрался уже встать из-за стола, когда он сказал, ни к кому не обращаясь:

— Почему бы, собственно, нам не развести барбарис? Если я правильно помню, он достаточно морозоустойчив.

— Конфеты будем делать? — спросил Васька, глядя на старика со щенячьим обожанием.

— Это мы с тобой, Василий, обсудим, когда ты задачку про треугольники решишь. Не решил ведь ещё?

Васька понурил голову, вылез из-за стола и ушёл, забрав с собой фантик.

— Если угодно, молодой человек, я могу провести вам экскурсию по нашему обиталищу, — предложил старик. — Здесь есть на что посмотреть.

Я согласился, сбегал за анораком, только два раза свернув не туда в лабиринте длинных тёмных коридоров, и вернулся в кухню. Он привёл меня в небольшую комнату без окон. В центре колонной стоял деревянный, до блеска отполированный шест, на полках у стены лежали рядами непонятные большие железяки. Старик взял в руки одно такое устройство, нечто вроде вытянутой, в размер человеческой ноги, подковы с ремешками. К её концам были перпендикулярно приделаны длинные, сантиметров на тридцать, железные стержни. Стержни заканчивались двумя короткими скрещёнными отростками. Больше всего устройство напоминало средневековое орудие пыток.

— Попробуйте-ка сначала внутри, — велел старик. — Чтобы не падать наверху.

— Что это? — спросил я.

— Ходули-снегоступы моей собственной конструкции, — гордо ответил старик. — Практически не оставляют следов. Далеко на них не уйдёшь, но вокруг мы ходим только на них. Никогда не догадаетесь, что натолкнуло меня на мысль.

— Испанский сапог? — предположил я, и старик засмеялся, сказал довольно:

— С вами есть о чём поговорить. Это редкое удовольствие.

Я привязал снегоступы к валенкам и минут десять расхаживал по комнате, как журавль, высоко поднимая согнутые в коленях ноги и стараясь удержать равновесие. Старик тоже надел свои ходули, подошёл к шесту, с неожиданной ловкостью забрался по нему — только тут я заметил большой люк в потолке, — открыл крышку и выбрался наружу. Дождавшись меня, он прикрыл крышку, засыпал её снегом и разровнял пушистым хвостом, который достал из кармана своего оленьего полушубка. Люк исчез, словно его и не было, на снегу остались только две короткие цепочки птичьих — крестиками — следов. Наших следов. Я покрутил головой, старик засмеялся, сказал:

— Если подходить к делу с научной перспективы, ни одна птица таких глубоких следов не оставит, но имитация достаточно убедительная. Кроме местных охотников, тут никто не ходит, да и они забредают редко. Идёмте, я покажу вам нечто гораздо более интересное.

Минут двадцать мы спускались вниз с небольшого холма, на котором стояли. Этого времени мне хватило, чтобы окончательно убедиться: хождение на снегоступах не относится к числу моих любимых занятий.

У подножия холма лежала девственная снежная равнина, узкая и длинная, словно устье реки.

— Видите? — спросил старик.

Я огляделся, ничего, кроме снега и редких деревьев вдалеке, не разглядел.

— И я ничего не вижу, — сказал он. — И в этом весь фокус. Под нами на глубине пяти метров находится моя геотермальная станция. Вы к физике как относитесь, молодой человек?

— С отвращением. Я филолог.

— Жаль, жаль, — поцокал он языком. — Очень жаль. Я мог бы рассказать вам, как моя система работает, это, без ложной скромности, гениальное изобретение. Собственно, идея довольно простая, даже вы сможете её понять. Вы знаете, что в глубине земли находится слой раскалённой плазмы? Что земля промерзает метра на два, не больше, даже здесь, в тайге? Чем глубже копаешь, тем выше температура, вот вам и вся идея, собственно. Простая. Но её воплощение, поверьте мне, — вершина инженерной мысли. У вас в Ленинграде таких нет, и долго ещё не будет. Закрытый цикл, обратите внимание — в кухне жарят-парят, а наружу — ни дымка.

Он был прав: ни дым, ни звук — ничто не выдавало присутствия огромного подземного дома внутри холма. Где находится люк, я даже и не пытался понять.

— Собирался показать вам, как всё устроено, — сказал старик, — но если физика вам так отвратительна, не буду.

— Покажите, пожалуйста, мне интересно, — попросил я, злясь на дурацкую свою болтливость.

— Да мне уже неинтересно, — усмехнулся он. — Я к старости капризен стал, вы уж простите. Я, собственно, всегда был эксцентричен, а в молодости даже верил, что настоящий учёный просто не может не быть эксцентричным. За это, кстати, и оказался в здешних местах, которые почему-то называются не столь отдалёнными. Интересно, где же тогда находятся столь отдалённые? Впрочем, неважно. Идёмте, я покажу вам ещё одно моё изобретение.

Мы обошли холм понизу, поднялись, не торопясь, с другой стороны. Было удивительно тихо и спокойно, словно время и вправду остановилось в этом странном месте, и можно рассматривать его сколько хочешь, никуда не спеша и не боясь ничего пропустить. Старик нагнулся, подобрал берёзовый прутик, сделал ещё несколько шагов, снова спросил:

— Видите?

На сей раз я увидел — прямо у меня под ногами из земли торчало крошечное, в форточку размером, окошко.

— А теперь смотрите, — сказал старик и прутиком постучал по окну.

Ничего не произошло.

— Ах, жулик, — засмеялся старик. — Ну я его… — Но в этот момент окошко исчезло. Я сморгнул, наклонился — там, где только что смотрело на меня окошко, ровным слоем лежал снег.

— А? — спросил старик.

Я присел на корточки, присмотрелся. Если разглядывать очень внимательно, можно было заметить, что небольшой квадрат снега был чуть белее и лежал чуть ниже, образуя едва заметную квадратную ямку.

— Это я для Катерины придумал, когда маленькая была. Нельзя ребёнку совсем без света. Потом и для Васи такое сделали, это он сейчас изнутри задёрнул, — объяснил старик.

Пошёл снег. Мы спустились и обошли холм ещё раз, старик хотел, чтобы я убедился, насколько малозаметны наши следы.

— Значит, вы с Ольгой Станиславовной друзья? — вдруг спросил он, когда мы завершили круг и остановились у подножия холма.

Я замялся, не зная, что сказать. Называть себя Осиным другом было неловко, слишком уж неравноправная была у нас дружба, а другого слова я не мог подобрать.

Старик всё смотрел на меня, сдвинув в ровную линию густые брови. Голова у него была совершенно седая, а брови очень тёмные, словно насурьмлённые, и похож он был на птицу жулана.

— Мы часто встречаемся, — наконец выговорил я, — и доверяем друг другу.

— Понимаю вас, — сказал он. — С Ольгой Станиславовной дружить непросто.

— Вы, наверное, плохо её знаете, — возразил я, снова обидевшись за Осю. — У неё много друзей, её все любят.

— Много друзей? — переспросил он. — Интересно. Когда мы были знакомы, она была чрезвычайно разборчива. Но те, кто удостоился выбора, получали её абсолютную преданность. Такую преданность редко встретишь, на многих её не хватит. Я, кстати, в этот избранный круг не попал, хоть и работал с ней вместе пять лет и хорошо её знал.

Я подумал, что знаком с Осей уже шесть лет, но утверждать, что знаю её, не стал бы.

— Она рассказывала вам нашу историю? — поинтересовался старик.

— В общих чертах. Сказала, что был побег, сказала, что должна была в нём участвовать, но не получилось.

— А почему не получилось, не рассказывала?

— Нет, — подумав, сказал я.

Старик покачал головой, вздохнул и пошёл вверх по холму. Я заковылял следом. Молча мы поднялись, открыли люк и соскользнули вниз по шесту. Приземлившись, я потерял равновесие, замахал руками и свалился на пол, а на меня упал с полки задетый рукой снегоступ и угодил прямо по лбу. Кровь пошла тут же и сильно. Я сел и прижал рану ладонью.

— Эко вы, — с досадой сказал старик, — идёмте на кухню, у нас там есть аптечка.

На кухне было пусто, в печи булькал здоровенный горшок. У стола что-то вязала пожилая женщина, та, что вчера сидела рядом со стариком.

— Всем похвастался, Лёвушка? — ласково спросила она, увидев нас.

— Лена, займись им, он поранился, — приказал старик.

Женщина отложила вязанье, сняла с печки небольшой деревянный ящичек, достала из него мешочек с тёмным, остро пахнущим порошком, заварила его кипятком, протёрла мой лоб, приложила что-то мягкое и пушистое и поверх плотно обмотала узкой кожаной лентой. Потом улыбнулась мне, сказала ободряюще:

— Думаю, что обойдётся без швов. Может остаться небольшой шрам, но многие считают…

— Что ты сказала, Лена? — перебил старик.

— Может остаться шрам, — удивлённо повторила она. — А что?

— Шрам! — крикнул он. — Шрам, Лена!

Она посмотрела непонимающе, он произнёс медленно и чётко:

— Крестообразный шрам на лбу.

Женщина охнула, прижав к щекам ладони, потом сказала тихо:

— Не надо торопиться. Давай не будем торопиться.

— Я уверен, — ответил старик. — Я абсолютно уверен.