Оставшуюся часть дня мы не видели апачей, которые спрятались в кустарнике, окружавшем руины. Определить их число мы не могли, но обычно их отряды насчитывали около пятидесяти мужчин и шесть-восемь женщин. Когда стемнело, мы заметили отблески огня на листьях хлопковых деревьев в соседней роще, и поняли, что женщины развели костер, чтобы приготовить еду для мужчин, которые небольшими группами по очереди пойдут туда, чтобы поесть. Наши женщины достали вяленое мясо, но мы съели лишь по несколько кусочков, потому что знали, что это усилит жажду, которую мы уже начали ощущать. Стоя на насыпанных нами кучах обломков стен, каждый у одной из стен, чтобы видеть окружающую местность и друг друга, мы посовещались, что нам делать этой ночью. Две женщины должны были поочередно наблюдать за южной стеной, в которой была заваленная нами дверь. Кохена должен был сторожить северную стену, Добрая Утка западную, я восточную. Белый Орёл ложился спать, а потом сменял Добрую Утку. Мы с Кохеной должны были дежурить до утра, или же до того, как враги, набравшись храбрости, решат на нас напасть. Мы очень сомневались в том, что это произойдёт, потому что они всегда испытывали страх пред моим многозарядным ружьём, и прекрасно знали, что при свете полной луны и на таком небольшом расстоянии я наверняка убью многих из них, прежде чем они добегут от кустов до нашего убежища.

Мы оказались правы в своих предположениях – ночью они не напали. Когда рассвело, я подошел и Кохене и мы стояли вместе с ним, глядя на кустарник и рощу хлопковых деревьев к северо-западу от развалин. Мы снова увидели в роще свет от костра, а когда стало совсем светло, то и дым: стало понятно, что враги держат нас в осаде. Вскоре после рассвета в полутора сотнях ярдов от нас из кустов выскочил высокий здоровенный апач, и, потрясая луком, что-то крикнул в наш адрес и снова шмыгнул в кусты прежде, чем я смог прицелиться.

– Я думаю, что он сделает это ещё раз, – сказал я Кохене, держа ружьё наготове.

Я больше ничего не сказал, когда он вскочил, танцуя, потрясая своим луком и что-то нам крича – наверняка описывал страшные мучения, которым, раньше или позже, нас подвергнут перед смертью. Я прицелился в него в тот момент, когда он вскочил из кустов. Последние пять моих выстрелов были мимо, так что мне обязательно нужно было попасть. Я прицелился в украшение у него на груди, и, когда он приземлился после особенно высокого прыжка, я спустил курок и сразу после выстрела услышал, как пуля попала в него; он испустил дикий крик боли, выронил лук со стрелами, схватился за рану и зашатался. Когда он медленно оседал в кусты, женщина, находившаяся рядом, выскочила из своего убежища, упала рядом с ним и стала плакать и причитать об убитом.

– Почему ты ее не убьёшь? – спросил Кохена.

– Мы не убиваем женщин наших врагов, – ответил я.

– Но ведь это не люди; их сердца сделаны из камня; они уводят в пустыню своих стариков и больных, оставляя их там умирать от голода и жажды. Их всех, и мужчин и женщин, нужно убивать при каждой возможности!

– Чистая правда, Куэхуа! Держи в своем сердце слова нашего друга и далее не жалей никого из этого племени, как того, кого ты сейчас убил, – сказал Добрая Утка.

– Я не могу убивать их женщин, как не могу убить тебя, – ответил я.

И тогда Белый Орёл с тяжелым вздохом сказал:

– Ты должен иметь меньше жалости к этим ужасным врагам, Куэхуа, или ты никогда не сможешь стать вождем Орайби!

Не прошло и часа после восхода солнца, как жара в нашем убежище стала невыносимой, и стало ясно, что же будет в полдень, и мы поняли, что ещё до вечера мы будем сильно страдать от жажды. Я хорошо знал, что, даже если этот день мы сможем прожить, то следующий день сведёт нас с ума, и мы, будучи не в состоянии себя защитить, станем легкой добычей для беспощадных апачей. Я не могу и не хочу описывать те ужасные муки жажды, которые мы испытали тем длинным днем. Наконец пришла ночь, а с ней легкий ветер, что принесло нам некоторое облегчение, но как же боялись мы следующего дня под жарким солнцем!

Мы по очереди беспокойно спали, и теперь, на закате, снова стали пристально следить за окрестностями. После долгих размышлений о безнадежности нашего положения я подошел к Белому Орлу и сказал ему:

– Одно я знаю совершенно точно: если мы сами не покончим с собой до наступления следующей ночи, враги схватят нас и с помощью огня и других страшных пыток предадут нас мучительной смерти.

– Ты говоришь то же, о чем и я думал с тех пор, как враги загнали нас сюда, – ответил он.

– И что ты решил?

– Когда придёт конец – может, уже завтра, – и когда мы увидим, что для нас нет возможности спастись, до того как мы от жажды потеряем рассудок, убей нас, Куэхуа, а потом себя, – печально ответил он.

Добрая Утка подошел к нам и слышал наш разговор.

– Мы не будем убиты врагами и не погибнем от пуль Куэхуа, – вмешался он.

– Это только твои слова! – воскликнул Белый Орёл. – И что тогда нам предстоит?

– Прямо сейчас я этого не знаю. Но вот что знаю точно: в моем видении, там, в построенной на утёсе киве наших предков, я видел Орайби, видел наших людей, которые занимаются своими каждодневными делами. А ведь боги не лгут. В этом видении они сказали мне, что мы в должное время вернемся в Орайби. Как мы уйдём отсюда, я сказать не могу, но мы спасемся и будем целыми и невредимыми – это я могу вам обещать.

– Если бы я верил в твои видения, как и ты в них веришь! – воскликнул Белый Орёл.

– Пока мы стоим тут и беседуем, враги могут подбираться к нам, чтобы напасть. Давайте вернёмся на свои места, – сказал я, и мы разошлись.

– Бедный старый Добрая Утка, он до самого конца будет верить в своих богов и свои видения, – сказал я себе и стал наблюдать за кустами, пахучие серебристые листья которых серебрились в лунном свете. На отдалении я мог видеть свет вражеского костра в роще хлопковых деревьев и летящие из него искры. От реки до меня доносилось громкое кваканье аризонских лягушек. Горло мое горело от жажды еще сильнее, когда я представлял их, плавающих в холодной воде. Жена мужчины, которого я убил в последний раз, снова начала плакать над ним, и меня это немного утешало – я испытывал удовлетворение от мысли о том, что убил двух негодяев из тех, которые на нас охотились.

Ночь прошла спокойно, враги не появлялись; они выжидали момента, когда солнце покончит с нами без риска для их чёрных от солнца шкур. Настало утро, и солнце первыми же лучами нагрело западную стену нашего убежища. Мы с Кохеной велели остальным укрыться в тени восточной стены, а сами по очереди продолжали наблюдать. Прошло утро; настал полдень с ужасной жарой, м наши старики съежились, как срезанные цветы, лишенные воды. Часов около двух сначала Кукуруза, а потом Красный Подсолнух стали что-то бормотать и то смеяться, то плакать, их мужья печально смотрели на них. Немного позже Белый Орёл утратил контроль над собой и стал бродить, ища выход, бормоча что-то бессмысленное. Добрая Утка подвёл его к небольшому участку тени у основания западной стены и велел лечь там, вытянувшись во весь рост, как это делали женщины. Потом он сказал нам с Кохеной:

– Я не потеряю разума, как он. Я сохраню рассудок, мой ум ясен, глаза мои широко открыты и видят, как к нам идёт помощь.

Он отвернулся, чтобы увидеть успокоившуюся Кукурузу, а я сказал Кохене:

– Он тоже сошёл с ума и скоро станет таким же, как остальные. Мне жаль его.

– Тебя мне жаль больше всех. Недалек миг, когда тебе придётся сделать то, что сможешь только ты, – ответил он, и я вдруг задрожал, словно от холода, несмотря на ужасную жару долины южной Аризоны.

– Кохена, даже мысль о том, что я должен убить всех вас, вас, моих дорогих любимых друзей – это больше, чем я могу вынести. Я никогда не смогу этого сделать! – простонал я.

– Но должен будешь сделать это, и это будет совсем не так трудно, как ты думаешь, – ответил он. – Наши старики уже почти лишились разума, они не заметят, как ты наводишь на них свое богами сделанное ружьё. А меня тебе убивать не придется: я сам покончу с собой своим ножом…

– Тогда перепрыгни через стену и сделай это там, чтобы я этого не видел, – перебил его я.

– Ладно, как скажешь, – спокойно сказал он.

– Я слышал вас, слышал всё, что вы говорите, – сказал Добрая Утка, с тревогой глядя на нас, голос его был таким хриплым, что мы едва могли разобрать слова. – Они лишились разума, но не я. И я говорю тебе, Куэхуа, что тебе не придётся нас убивать. Мы избавимся от врагов – в этом я уверен так же, как и в том, что сижу здесь рядом с этими несчастными больными, и мы, сохранив силу сердец, продолжим наш путь к священному месту, которое находится в стране Красной Земли наших предков.

С этими словами он повернулся к Кукурузе, которая пыталась встать, и заставил её снова лечь на узкую полоску тени от стены.

– Как ни крути, он спятил от своих видений, – сказал я себе. – Что? Спастись отсюда? Это невозможно! Мы все здесь умрём!

День клонился к вечеру, и боль в моем горле от жажды стала невыносимой. Я пересёк убежище и встал рядом в Кохеной на кучу обломков у западной стены. Я поймал себя на том, что думаю о невозможных вещах, совершенно абсурдных – например, я увидел своего школьного учителя, у которого учился в далеком детстве, который пришел ко мне и принес запотевший стакан с водой. Потом мой разум прояснился, и я сказал себе:

– Те ужасные вещи, которые ты должен сделать, ты должен сделать до того, как сам от жажды сойдешь с ума.

И снова меня затрясло, как от холода, несмотря на ужасную жару среди древних руин.

А потом я увидел, как наши враги выбегают из рощи хлопковых деревьев и бегут, проламываясь сквозь кустарник, их женщины вопят и бешено жестикулируют, не поспевая за своими мужьями, и в этот момент я подумал, что схожу с ума. Но старый Добрая Утка подскочил. Он подбежал к северной стене и хрипло закричал:

– Куэхуа! Кохена! Смотрите на них! Они бегут! Боги спасли нас! Я знал, я знал, что они спасут нас!

И Кохена пустился в пляс, приседая и подпрыгивая, повторяя:

– Они уходят! Но почему? Почему?

И потом я понял, что не схожу с ума, и вместе с Кохеной понял, что так напугало тех, кто нас осаждал.

Из рощи выскочила широкая линия всадников-индейцев, числом в сотню или более, и, развернувшись и пришпоривая лошадей, погнались за убегавшими апачами. Совсем рядом с нами из кустов выскочил один из тех, кто следил за нами, и побежал к своим, огибая крупные кусты и перепрыгивая через маленькие, и бежал он так быстро, что я никогда раньше не видел человека, бегущего быстрее. Я выстрелил в него раз, другой, третий, и на третьем выстреле он упал, а всадники махнули нам оружием и что-то крикнули. Они быстро нагнали апачей и стали стрелять в них – ружья, кажется, были у всех. Мы видели, что первыми упали женщины, которые бежали медленнее, потом мужчины, и сейчас я не чувствовал ни малейшей жалости к женщинам, которые падали на землю одна за другой. Некоторые апачи останавливались и пускали стрелы в своих преследователей, и я увидел, как один из всадников упал с коня, а другой дернулся и выронил ружьё. Но тут же эти последние апачи были убиты, а наши спасители, развернув лошадей, направились к нам, и мы с Кохеной перескочили стену, чтобы встретить их; Добрая Утка ковылял за нами.

Эти индейцы были, как я сразу заметил, мощного телосложения, они носили длинные волосы, которые ничем не подвязывались. Их леггинсы и короткие рубашки были из белого хлопка, мокасины странно выглядели, ружья, заряжавшиеся с дула, были разных моделей и калибров. Приветливо улыбаясь, они окружили нас и один из них, судя по всему их предводитель, приветствовал нас на странном языке, в котором, тем не менее, слышалось что-то знакомое. Я ответил по-английски, что мы его не понимаем, и он приветствовал нас на испанском. Я снова мотнул головой.

Настала пауза – они смотрели на нас, мы на них. Я подумал о наших страдальцах, указал на руины и попросил их пойти туда с нами. Они подъехали вплотную к стенам, заглянули внутрь, спрыгнули на землю – некоторые спрыгнули прямо внутрь – и стали освобождать дверь от сделанного нами завала. Двое взяли наши пустые фляги и быстро поскакали к реке, а их вождь, человек в годах, одного за другим осмотрел наших страдальцев, заглянув каждому в рот с потрескавшимися губами, прикоснувшись к горячим щекам, а те просто смотрели на него, что-то бормоча. Последним он подошел к Белому Орлу, и я, опустившись рядом с ним на колени, сказал старику:

– Это один из тех, кто спас нас. Его люди несут нам воду. Он говорит на испанском; поговори с ним.

– Si! Bueno! Awa! Awa!

Это, как я потом узнал, значило: «Да! Хорошо! Воды! Воды!» Старик был не так далеко, как я думал. Услышав его ответ, другой улыбнулся, поддержал его за спину и разразился длинной речью на испанском. Но все, что мог или хотел сказать в ответ Белый Орёл, было: «Awa! Awa! Awa!»

Воду скоро принесли, и вождь взял у одного из своих людей маленькую керамическую чашку, наполнил её и по очереди поднёс к губам каждого из наших стариков, и две чашки дал нам с Кохеной. Потом он намочил лица стариков, дал каждому ещё по одной чашке, и это произвело на них удивительное действие. Их потухшие глаза зажглись новым огнем, к ним вернулись чувства, они стали просить ещё и ещё воды, и их напоили, небольшими порциями через небольшие интервалы. Вождь чужаков и Белый Орёл начали беседу на испанском, и мы очень ждали, что последний скажет нам, о чем они говорили, и, наконец, Добрая Утка задал ему этот вопрос.

– Да, сейчас. Наш друг говорит, что мы должны отправиться в рощу на берегу реки и остановиться там на ночь, – сказал Белый Орел.

Так что мы туда и отправились – наши женщины ехали верхом на лошадях, которые вели наши незнакомые друзья, и оказались в прекрасной тени раскидистых хлопковых деревьев, и остановились на том самом месте, откуда так поспешно бежали апачи, где был их последний лагерь по эту сторону их мира. Вокруг огороженного камнями очага валялись соломенные корзины, оплетенные ремнями фляги для воды, изношенные мокасины, похожие на турецкие шлепанцы, повязки из кожи оленей и антилоп, а на ветках вокруг висело много кусков антилопьего мяса.

Подъехало много всадников, некоторые из них держали колчаны апачей, набитые стрелами, которые со всем содержимым бросили в костер, и вождь сказал нам (Белый Орёл переводил сказанное им с испанского на язык хопиту), что они отравлены смертельным ядом, и с печалью добавил, что трое из его людей, легко раненых апачами, умирают от его действия и умрут на закате. Сейчас о них заботятся в верхнем конце рощи.

Они мучили своих пленных огнём и железом, привязывали их к столбам, обрекая на смерть от жажды, пользовались отравленными стрелами, и я был рад, что лишил жизни нескольких из них. Они жгли и резали мужчин, женщин и детей моей крови и веками преследовали добрых хопиту, чьим приемным сыном я теперь был. Да, я был более чем рад тому, что сделал с ними.

Я знал, что Белый Орёл говорит с вождём обо мне, потому что он неоднократно упоминал мое имя, Куэхуа, и видел, что, когда вождь переводит испанскую речь на свой язык, все его люди смотрят на меня. И потом Белый Орёл попросил меня:

– Наш добрый друг, он просит тебя выстрелить из своего богами созданного ружья.

– У меня мало патронов, но три раза я выстрелю, – ответил я, и сделал это так быстро, как мог взводить затвор и спускать курок, выбрав целью пучок листвы на дереве. Листья и ветки посыпались градом, и с восхищенными криками чужаки собрались вокруг меня, чтобы рассмотреть мое оружие. Оно переходило по кругу от одного к другому, и все брали его так аккуратно, как мы берем хрупкую хрустальную вазу.

Возвращая его, вождь сказал:

– Мы, некоторые из нас, считаем себя вождями, которые сильны, чтобы сражаться с апачами и навахо, но по сравнению с тобой, хоть ты еще почти мальчик, мы ничто! Можем ли мы сделать тебя нашим военным вождем?

– Я хопиту, и мое место с ними, пока я жив, – ответил я. И, когда Белый Орёл перевёл эти слова, тот кивнул и сказал:

–Si! Si! Bueno!

Эти двое снова долго говорили на испанском, тем временем Добрая Утка суетился от нетерпения рядом с женщинами, и, наконец, потребовал, чтобы ему сказали, о чем говорят.

– Какой нетерпеливый! Что еще я могу делать, как не стараться узнать у вождя то, что мы хотим знать! – ответил наконец Белый Орёл. – И я узнал довольно много. Этот народ называет себя пима. Это многочисленный народ, и часть их живет недалеко отсюда, в месте, которое они называют Большой Дом, куда мы завтра отправляемся, и мы сможем оставаться в доме вождя столько, сколько захотим…

– Да! Да! Да! – перебил его Добрая Утка. – Но что о месте, которое мы ищем, о входе в Подземный Мир…

– Я и хотел об этом сказать, когда ты меня перебил. Он сказал, что сказать об этом не может; только жрецы его племени могут говорить с тобой о священных местах.

– Мы должны скорее отправиться туда! Я не могу дождаться завтрашнего дня, чтобы поговорить с ними! – воскликнул старик.

Перед самым закатом остальные воины отряда пришли с верхнего конца рощи и сказали, что двое раненых умерли. От яда стрел апачей их тела стали зелёными, и они перед смертью сильно страдали.

Нас накормили новой для нас едой, которую вождь назвал испанским словом pinole – оно было сделано из зерен пшеницы, поджаренных и помолотых, и это было очень вкусно. Пока мы ели, вождь рассказал нам, как случилось, что он со своим отрядом оказался здесь и смог нас спасти. Постоянно страдая от набегов военных отрядов апачей и навахо, его люди рассылали разведчиков, которые уходили далеко и следили за приближением врагов; один из них, поднявшись вверх по долине, обнаружил отряд, который нас осаждал – они подошли так близко, что даже видели нас, стоявших у стен развалин, и поторопились домой, чтобы позвать нам на помощь военного вождя с сильным отрядом. И, когда Белый Орёл это перевёл, Добрая Утка сказал нам:

– Все вы думали, что я сошел с ума, там, среди развалин, когда я убеждал вас в том, что помощь придёт, и что мы спасемся из этого ужасного места, где так страдали от жары и жажды. Я никогда в этом не сомневался. Я знал, что боги не позволят, чтобы мы умерли там. Они ответили на мои молитвы, приведя на нашу тропу этот отряд разведчиков!

Кохена искоса глянул на меня и опустил голову, уставившись на землю. А я – я почти поверил в то, что старик был прав, и что его молитвы богам спасли нас. Я быстро становился настоящим хопиту со всем, что подразумевает это слово.

На следующий день рано утром, готовясь снимать лагерь, вождь сказал нам, хопиту, что мы отправимся в его поселок, и мы обрадовались, что проделаем этот путь в седле, потому что пережитое в развалинах сильно ослабило нас. Мы спускались вниз по долине, широкой и плоской, покрытой большими рощами хлопковых деревьев, росшими вдоль реки, и гигантскими кактусами – сотнями видов кактусов, которые росли на этой сухой красной земле.

Вскоре после полудня мы миновали стены полудюжины строений, стоявших здесь не один век, потом прошли начало большого канала, вытекавшего из реки и спускавшегося к южному краю долины, где на орошаемых полях росли пшеница, кукуруза, бобы, перец чили, дыни, табак и другие растения, которых мы раньше не видели.

Добрая Утка, уставившись с открытым ртом на эти прекрасные поля, воскликнул, обращаясь к нам:

– Здесь, в давние времена, жили наши предки из Дома Воды! Это были их поля! Это они выкопали эту реку, чтобы напоить свои посевы! Они были богаты, наши предки!

– Если пима могут жить здесь, защищаясь от нападений апачей и навахо, почему же давно жившие люди из Дома Воды не могли сделать того же? – спросил я Кохену.

В ответ я получил только взмах рукой.

Скоро мы оказались на хорошо натоптанной фургонной дороге, входящей в долину с юго-востока и проходящей через разгороженные кактусами поля, и, когда я это увидел, моё сердце забилось быстрее. Здесь проходили люди моего народа. Я мог бы встретить кого-то из них, поговорить с ними, может быть, узнать о том, появлялись ли в Юме мой отец с Уивером, и известно ли что-либо об их судьбе. Я решил, что должен оставаться радом с дорогой, пока не встречу на ней путешественников с востока.

Скоро мы пришли в поселок пима, состоявшего из множества глинобитных домов; многие дома были сложены из прямых стволов кактусов и обмазаны глиной. Люди выбежали нам навстречу, приветствуя нас, многие радовались тому, что отряд апачей уничтожен, некоторые оплакивали убитых. Вождь предложил нам спешиться и пригласил в свой большой глинобитный дом, где его жена, высокая полная женщина, приветствовала нас широкой улыбкой и скоро поставила перед нами большую глиняную чашу с кукурузой и тушёным мясом, тарелки с пинолем и нарезанной дыней и чашки с кофе. Мы с аппетитом поели и едва закончили трапезу, как прибежал мальчик и сказал что-то вождю, тот обернулся к Белому Орлу.

– Он говорит, – перевел тот, – что с севера идет много белых солдат, на дороге длинный караван фургонов и лошадей.

– Хорошо! Хорошо! Я поговорю с ними! Я спрошу, знают ли они что-нибудь о моем отце! – крикнул я, вскочил и направился к двери.

Белый Орел перевел вождю мои слова, и тот попытался меня остановить, сказав:

– Реши, что тебе нужно, раньше, чем выйдешь из этого дома. Если хочешь вернуться к белым, выходи и встреть солдат. Если хочешь остаться с индейским народом, принявшим тебя, не допускай, чтобы солдаты увидели твое лицо.

– Я буду жить с народом, который стал моим. Солдаты не могут увести меня отсюда, – ответил я.

– Могут и уведут, если увидят тебя. У нас жил один белый мальчик; отец, его единственный родственник, умер здесь. Ну, и, хотя он не давался, царапался и дрался с ними, а мы предлагали им деньги и много лошадей, они его забрали.

– Тогда спрячьте меня! Скорее! Спрячьте, пока не будет поздно! – крикнул я.

И в этот момент я увидел офицера, который спешивался рядом с домом. Дикими глазами, с сердцем, которое готово было вырваться из моей груди, я осматривал комнату: спрятаться в ней было совершенно негде!